Последнее, что запоминает Майк, прежде чем провалиться в пустоту, это острая боль где-то в области живота и светлое, чистое, серо-голубое осеннее небо над Брестом; сегодня почему-то не было бомбёжек. А глаза этой странной русской девушки Таньи совсем такого же цвета.
Последнее, что запоминает Майк, прежде чем провалиться в пустоту, — это острая боль где-то в области живота и светлое, чистое, серо-голубое осеннее небо над Брестом; сегодня почему-то не было бомбёжек.
Майку смешно. В двадцать первом веке, веке сверхсовременных компьютерных технологий, две великие ядерные державы, взаимно уничтожив каким-то образом все свои ракеты ещё в космосе, воюют, как сто лет назад: танками, самолётами, обычным оружием и людьми. Живыми людьми. Это довольно забавно и странно, если честно.
Русских никак не понять. Когда Европа и США объединились против них, они не просто не сдались, а заявили, что будут защищать свою страну до последней капли крови. Конечно, патриотизм — это хорошо, но и он должен быть здоровым. Если силы противника значительно превышают твои, не логичней ли сдаться?..
А впрочем, этих русских ведь не понять совершенно. Майк был всего в трёх боях, но он видел и сам, и другие рассказывали о сумасшедшей храбрости русских. Они совсем не боятся смерти и похожи на фанатиков, знающих только одно: не пропустить объединённые войска ни на шаг дальше. И это вовсе не метафора. Они бросаются под пули, прикрывая своих; а иногда (Майк до сих пор не может этого забыть, и, верно, не забудет никогда) достают ножи и просто дерутся врукопашную.
Может быть, именно поэтому объединённая армия уже почти полгода отступает, оставляя занятые позиции?.. Сейчас они находятся где-то на около восточной границы Польши, и Россия теснит их всё дальше.
Нет, не так; войска находятся, а он, Майк, умирает.
Майку девятнадцать; он совсем недавно поступил в институт по специальности психология, закончив школу со сплошными «отлично». Майк любит философию, языки и журналистику и просто обожает литературу. Даже сейчас, в этих нечеловеческих условиях, на дне его чемодана под кучкой свежего белья, которое ему, рыдая, собрала мама, лежат томики Байрона и Шекспира. Майк очень хочет сделать мир лучше и понять, в чём же смысл это прекрасной и полной загадок жизни.
А потом вдруг в один вечер во всех Соединённых Штатах выключилось электричество. Не работало абсолютно ничего: ни ноутбук, ни настольная лампа, ни даже мамина кофеварка. Во втором часу ночи вдруг заработал единственный телеканал, и усталый, постаревший вдруг президент с экранов телевизоров объявил, что в ответ на русскую агрессию США вынуждены были выпустить ядерные ракеты, но эти дикие русские взорвали их ещё в космосе, и вся электроника полетела к чертям. Потом начался сущий ад: в США стало практически нечего есть и пить. Люди убивали друг друга на улицах. Военные забрали Майка из родной Филадельфии. Начались несколько недель подготовки, которая заключалась в умении держать автомат, и переправка военными судами в Европу.
Майку никогда не забыть ужас первого боя: тысячи людей вокруг, падающих на землю каждую секунду. И снова тысячи, и снова, и снова, и каждое мгновение ещё тысячи бежали с криком на смерть, на смену уже получившим свинец в тело. Майк стоял, не понимая, что происходит, чувствуя только подкатывающую тошноту в горле и непреодолимый ужас в душе. Он бы развернулся и убежал, не думая о долге и о присяге, если бы его не понёс общий поток.
Он не знает, как пережил эти два боя: говорят, это удача. Сейчас, вглядываясь в светлое осеннее небо над Брестом, Майк умирает. Темнота накрывает его.
Первое, что он видит, открыв глаза, — это прямая девичья спина в зелёном, чрезмерно большом маскхалате. Майк хочет потрясти головой, но первое же движение отдаётся такой сильной болью в животе, что он стонет. Девушка оборачивается и оказывается вовсе не девушкой, а совсем девчонкой. Ей не больше пятнадцати, и у неё светло-русые волосы до плеч, крупноватый рот, смешной вздёрнутый нос, усыпанный веснушками, и серо-голубые, дымчатые, как осеннее небо, глаза. Она встаёт и наклоняется над ним. Она прекрасна. Может, Майку кажется так, потому что он давно не видел девушек, а может, так и есть. Девочка приятно пахнет чистотой и лекарствами. Она спрашивает что-то у него на этом странном русском языке. Майк уже научился различать его.
Он не мёртв, это ясно; он, наверное, ранен и в плену. Но почему его не убили и зачем держат?
— Я не говорю по-русски, — шепчет он, вглядываясь в голубизну её глаз.
Девочка осторожно оглядывается по сторонам и наклоняется ещё ближе к Майку, касаясь его груди волосами.
— Я говорю английский мало. Не понимаю. Нельзя говорить английский. Нельзя, понимаешь ты? — произносит она тихо с жутчайшим акцентом.
Его язык в её губах звучит так смешно и замечательно.
— Немецкий? Французский? — так же тихо спрашивает она, беспощадно коверкая слова.
— Французский. Я говорю на нём, — облегчённо выдыхает он.
Майк думает, что всё-таки не зря в школе он бился над этим странным французским языком, и ещё думает, что вряд ли девочка поняла окончание фразы, но «французский» она поняла и оживилась.
— Как вы себя чувствуешь? — спрашивает она, ошибаясь и всё-таки говоря довольно годно.
— Живот и голова очень болят, — произносит он.
Девочка смешно морщит нос, качая головой.
