— Плохое место вы выбрали для разговора, — О’Ши плюхнулся на стул, поддернул закатанные рукава рубашки и придвинул к себе пиво. Через пару глотков он добавил: — Но пиво вроде нормальное.
Он помолчал немного, потом потянулся к Рэй и Гвинору через стол, сказал громко:
— Наш друг Курт начал говорить. Сказать честно, его несет, как дерьмо по трубам.
О том, что детектива услышат чужие, можно было не переживать. Им троим и так пришлось почти вплотную сдвинуть головы.
— Так что, если мне повезет, я распрощаюсь с этой дрянью, — продолжал О’Ши. — Если мне чертовски повезет.
— Что он говорит? — Гвинор подобрался.
— По-моему, у него поехала крыша, — Ник, не задумываясь, подцепил с тарелки несколько орешков и отправил их в рот. — Вначале он рассказывал, как познакомился с девушкой, собрался на ней жениться, она подарила ему старую мельницу своей бабушки. А потом обманула его и превратилась в старуху, а на мельнице началась чертовщина. Ну и его неправильно поняли, конечно. Сейчас про бабушку ни слова, зато о своей волшебной невесте, которая дала ему мельницу, даже во сне бормочет.
Гвинор нехорошо улыбнулся:
— Нельзя предать любовь сиды и ничем за это не заплатить.
— Хрен его знает, за что он платит, но болтает так, что не заткнуть. Рассказал и про Хастингса, и про второго парня. Уже наболтал лет на двадцать, но есть у меня подозрение, что он скоро поедет в дурдом, а не в тюрьму.
Рэй вздохнула:
— Так что там у них вышло на самом деле?
— Мы теряем силы на этой стороне Границе, — ответил ей Гвинор. — Человеческий хлеб, человеческое питье — все это помогает продержаться здесь… Кстати, что-то мой бифштекс и пиво несут слишком долго… Гвинет жила среди людей годами. Любовь — достаточная сила, она поддерживала ее. А потом любовь закончилась. Человеческое сердце переменчиво.
Ник О’Ши задумчиво потер указательный палец там, где была полоска незагорелой кожи от кольца и кивнул. Сид продолжил:
— Не знаю, что бы было, не будь Гвинет человеком по крови. Едва ли вышло бы лучше. Мы можем приходить к людям и можем уходить, но не можем остаться.
Детектив устало помассировал виски. Музыканты на сцене закончили настраиваться, и ему пришлось понизить голос:
— Чем я думал, когда переводился в этот отдел? Если я начну говорить о чем-то таком в суде, лечиться отправят меня.
— Вы столько лет живете на самой черте, но так и не научились верить хотя бы собственным глазам и собственным ушам, — хмыкнул Гвинор.
— Мне кажется, мы забыли, — проговорила Керринджер задумчиво. Ее пиво закончилось, и Рэй раздраженно покосилась на барную стойку.
— Может, и так, — кивнул сид. — Раньше таких мест на Границе было много. Теперь остался только Байль и остров Ис.
Рэй вскинула на него глаза, но ничего спросить не успела — пиво и бифштекс все-таки принесли. О’Ши проводил мясо алчным взглядом:
— Алименты меня разоряют.
Сид закатил глаза и попросил повторить свой заказ в двойном варианте.
— Чем платить будешь? — с усмешкой спросила Рэй. — Деньгами, которые превращается в осенние листья?
— Даже если так, — Гвинор дернул плечом, — они льют столько воды в пиво, что от них не убудет.
Керринджер едва успела как следует приложиться к своей кружке, когда свет в пабе погас. Остались гореть только две мощные лампы возле сцены. Гвинор отодвинулся вместе со стулом глубже в угол, в темноту, словно не хотел быть увиденным.
Пронзительный голос волынки разбил вдребезги рокот переполненного зала. О’Ши мученически вздохнул. Насколько Керринджер знала детектива, фолк-музыка не относилась к его любимым жанрам.
Когда луч света выхватил из полумрака высокую фигуру певца, Рэй показалось, что мир сошел с ума. Точеное лицо, смоляные кудри по плечам, руки вскинуты в плавном выверенном жесте. Так мог бы выглядеть эльфийский бард с Другой стороны, вздумай он по какой-то своей прихоти развлекать публику в пабе на окраине Байля. И когда голос взлетел к низкому потолку, в нем было серебро Другой стороны, и холод инея на ее травах, и гулкое эхо подземных залов, и рога Охоты, и смех, рассыпающийся золотыми колокольчиками. Это голос мог петь о чем угодно, и все равно пел бы о Другой стороне.
Только когда на ее собственную руку, вцепившуюся в край стола, легла чужая теплая ладонь, Рэй почувствовала, что пальцы свело болезненной судорогой. Она медленно разжала руку.
Песня закончилась. На сцене прибавилось света, стали видны остальные участники группы, вокалист растерял изрядную часть своей эльфийскости, но голос его все еще звучал у Рэй в голове.
— Это Том-с-пустыми-руками, — тихо проговорил Гвинор и убрал ладонь с пальцев Керринджер. — Так его у нас называют.
— Том-с-пустыми-руками, — эхом повторила Рэй.
— Он был арфистом моей Королевы, лучшим из всех, — Гвинор глядел на сцену печально и задумчиво. — Том приходил в холмы и возвращался к людям. Пел у нас песни Байля, и в Байле — песни холмов. С тех пор, как у него нет арфы, он не приходит к нам. Томас — тот еще гордец, с арфой или без.