Между высоких прозрачных колонн гуляла поземка. Колонны уходили куда-то вверх и там терялись в неверном свечении стен. Пол укрывал снег, на снег тонкой цепочкой легли следы Томаса Лери. Сам он был впереди, шагал туда, где у дальней стены вели к возвышению высокие ступени. На возвышении кто-то сидел, и Рэй узнала это точеное лицо, из которого прорастали ледяные зубцы короны. Торопливо она шагнула за колонну, чтобы не попасться фомору на глаза. Рядом затаился Гвинор.
— Привет тебе, о Эних, король могучих фоморов, — причудливое эхо подхватило голос Тома и разнесло по огромному залу. — Слыхал я, что ты был ранен в битве, и пришел, чтобы песней утешить боль тому, к чьим ногам скоро лягут оба мира наверху.
— Что он творит? — одними губами прошептала Рэй.
— Увидишь, — так же беззвучно шепнул Гвинор. — Заткни уши, когда он начнет петь.
— Что?..
Договорить она не успела — по полу прошла волна дрожи. Керринджер обдало холодом.
— Человек? — у фоморского короля голос был такой, как будто горло у него тоже заросло льдом.
— Я Том из Байля. Я пел у ног Королевы Холмов и Короля-Охотника, теперь хочу петь для того, кто заберет то, что принадлежало им.
— Милостей ждешь? — Рэй померещилось в низком голосе презрение.
— Жду, — рассмеялся Том Арфист. — Вся жизнь человеческая — ожидание милости, от судьбы или тех, кто ее творит.
— А ты мудр, человек. Пой. Дозволяю.
Поспешно Керринджер сунула в уши пальцы и скривилась — до того они были холодными. Лицо сида, затаившегося рядом, было совсем белым и совсем замершим, на волосы и капюшон намерзла настоящая бахрома инея. А потом неожиданно запела арфа. И как Рэй ни старалась заткнуть пальцами уши, она отчетливо разобрала в звоне струн голос Бэт Биннори.
Слушать это было нестерпимо. Рэй скорчилась на полу, глубже натянула на голову капюшон. Арфа тихо плакала, как будто не хотела петь в этом зале, и ее плач вплетался в гудение башни и перезвон льдинок. Надо всем этим взлетел голос, и не слушать его было нельзя.
Что-то там обещала эта песня, что-то сулила. Керринджер одновременно и хотела услышать ее обещания, и боялась. Она мучительно прислушивалась через пальцы, шапку и капюшон, хотя не собиралась ничего слушать. Медленно, исподволь, стал понятен смысл. Не отдельные слова — их было не разобрать, но общий узор.
Песня обещала тепло. И получить его было так просто — нужно только закрыть глаза, и слушать, слушать, засыпая… И тогда все будет хорошо, и все живы, и не будет страшной ледяной равнины, Стеклянной башни и фомора на троне, а только сны про весну, весну и солнце над холмами.
Гвинор болезненно пнул Рэй по щиколотке. Женщина беззвучно охнула и с трудом разлепила начавшие смерзаться ресницы. Сид покачал головой. Он тоже прижимал к ушам ладони, тоже пытался не слушать.
Рэй тихо выругалась. От резкого пробуждения у нее заломило в висках. Голова решительно напомнила, что в последнее время по ней слишком часто били. Перед глазами поплыли цветные круги. На самой грани слышимости говорила арфа, и всего этого для Керринджер было слишком много. Сид глянул на нее с тревогой, она мотнула головой. Едва ли он мог сейчас ей чем-то помочь.
Посулы песни были слишком сладкими, слишком настоящими, чтобы из них можно было вот так вынырнуть в выстуженную реальность. Рэй почувствовала, как по скулам перекатываются желваки. Сейчас колыбельная Тома показалась ей пыткой, и она постаралась сильнее зажать уши. Потом села на ледяной пол и засунула голову между коленей, оставаясь наедине со стужей и ломящей болью в висках. Секунды тянулись бесконечно долго.
Легкое прикосновение к плечу заставило Рэй вскинуться. Над ней стоял Том, и выглядел он отвратительно. К груди он прижимал заледеневшую арфу.
— Быстрее, — сипло проговорил бард, и Керринджер не узнала его голоса. — Эних спит, но не думаю, будто моих чар хватит надолго. С другой арфой я бы не одолел волю этого… этой твари. Ты не представляешь…
Он пошатнулся, Гвинор помог ему устоять. Снял с пояса топор и протянул Рэй:
— Ты просила оружие и проводника.
Она коротко кивнула, перехватила топорище непослушными пальцами и чуть не уронила. Судорожно вдохнула обжигающий холодом воздух, чувствуя, что сил подняться на ноги у нее просто нет. Хотелось замереть и не шевелиться. Взглянула на мужчин. Они оба, человек и сид, пришли сюда, потому что поверили в ее безумную надежду. А еще был Бен Хастингс, оставленный на страже на пороге Бездны.
Со стоном Рэй вздернула себя на ноги. Перехватила удобнее тяжелый, непривычный топор. Резкое движение тут же отдалось болью в боку. Ей даже показалось, будто по животу течет что-то теплое, но лезть под куртку на таком холоде было, наверное, даже хуже, чем истечь кровью. Керринджер выдохнула ругательство и побежала к фомору.
По ступеням ей пришлось карабкаться — они не были рассчитаны на человека.
Эних, король фоморов, сидел на ледяном троне, свесив голову. Он спал, дыхание срывалось с его губ морозным облачком. В груди зияли раны, и прямо из них прорастали кристаллы льда. Зрелище это было таким страшным и странным, что Рэй стоило большого труда отвести глаза.
