Они обычно находили веселую, усыпанную солнечными пятнами лужайку, но сами садились в тень под дерево и машину, конечно, тоже ставили в тень. И сегодня выбрали живописное тенистое место, договорились, что будут читать каждый свою книгу и будут молчать, не отвлекаться. Но Яковлев долго не вытерпел. Пошелестел страницами и тут же заговорил о том, что очень интересно наблюдать за Надей, когда она читает: на ее лице отражаются все эмоции.
— И брови поднимаешь. И хмуришься…
— Ты что же, следишь за мной?
— Да. Мне приятно…
Солнце передвинулось, им тоже пришлось передвинуться. И Яковлев, чертыхаясь, перегнал машину в другое место, в кусты.
— Ты к своему «Москвичу» относишься с такой заботливостью, как к живому существу, — пошутила Надя.
Яковлев почти серьезно ответил:
— Всякий механизм живой, надо знать его особенности и относиться к ним с уважением…
— Ох, хорошо, если бы и к людям так относились… с уважением…
— А я отношусь с уважением, — уже вполне серьезно ответил Яковлев. — Я к тебе отношусь…
Надя от серьезного разговора ушла:
— А читать мешаешь…
Но книгу все-таки закрыла.
— Ты хорошо слушаешь, — похвалил Яковлев. — Тебе хочется рассказывать и рассказывать, так ты хорошо слушаешь. Я вниманием не избалован… Аня, — он впервые заговорил об Ане с каким-то оттенком обиды, — Аня наперечет знает всех подруг нашей дочери, всех ее преподавателей и сокурсников, но с тоской слушает то, что рассказываю я… — Он отломил от куста веточку и, перебирая листочки, сказал: — Иногда после операции я прихожу такой усталый и взбудораженный, что долго не могу ни уснуть, ни успокоиться, все говорю…
— Возможно, что Ане надоело слушать про операции…
— Конечно, надоело. Она устала, хочет спать, а я про свое… — И почему-то стал оправдываться: — Аня очень хорошая и прекрасно ко мне относится…
— Не сомневаюсь…
— Тебе неприятно, когда я говорю про Аню?
— Нет, что ты…
— Значит, мне показалось. — Яковлев успокоился. — Аня ведь самый близкий мне человек. Дочь меня не очень-то любит, она — мамина дочка, друзей у меня мало, вот вы с Тихоном, да и то далеко… А Аня со мной всегда… — Как обычно, он спохватился, испугался, что говорит неделикатно, ранит Надю, которая теперь с Тихоном врозь, и предложил:
— Лучше правда почитаем…
— И помолчим, — сказала Надя строго. — Иногда лучше всего помолчать.
Яковлев пристально посмотрел на нее, открыл было рот, покачал даже головой, но ничего не сказал. Перебирал листья на своей веточке и вздыхал.
Так они мотались по Карельскому перешейку, ночевали в деревенских гостиницах или у хозяек, обедали в чайных или столовых, иногда ели всухомятку — жили удивительно беспечно, весело, непритязательно.
Отдыхали часами на полянах или в лесу на опушке, под сосной или березой, следили, как деловитой походкой бегут по желтому песку муравьи.
Однажды поймали стрекозу.
Надя посадила стрекозу на палец, кричала,-что стрекоза щекочет кожу, но это удивительно приятно. Потом стрекоза взлетела, но не стала улетать, а села на Надины волосы.
— Это потому, что твои волосы хорошо пахнут, — сказал Яковлев. И смутился.
— Это что — комплимент?
— Я не мастер говорить комплименты, ты же видишь…
— Нет, почему! Ты очень мило сказал…
— Никогда не поймешь вас, женщин, что, по-вашему, хорошо и что плохо.
— Все, что необычно, что от сердца, порыв, то и хорошо…
— Да? Но я вроде не склонен к порывам. Хотя… — Яковлев подумал и признал, что, конечно, это очень разумно — размеренная жизнь, жена, к которой привык, каждое слово которой, каждую интонацию знаешь, но хочется, правда, иногда чего-то нового, необычайного, неизведанного, какой-то вольной кочевой жизни.
И Надя грустно согласилась: да, да, мы, женщины, потому вам и надоедаем, что наш мир более узкий — хозяйство, дом, дети. И никуда от этого не денешься, какое уж там кочевье! В нас сильно развито чувство семейного долга.
— Если бы моя жена видела, что я здесь ем, как грешу против диеты… Ох, был бы крик!
— Она ведь о тебе заботится…
— Это верно…
— Вот видишь.
— Верно, но скучно…
— Да, да, я всегда помнила, какая сложная операция была когда-то у Тихона, я всегда была настороже, предостерегала, оберегала, это ему надоело… С ней, с новой своей женой, он, должно быть, почувствовал себя моложе, сильнее…
— И помрет скорее, — грубо сказал Яковлев.
— Зато пока счастлив…
— В этом я не уверен… Ты ловила каждое его желание, ты…
— Когда Тихон злился, он говорил, что вовсе я его не люблю, просто тешу свое самолюбие, что, мол, я его спасла… Он был очень ревнивый…
— К кому же он тебя ревновал? — поинтересовался Яковлев.
Надя ответила не сразу:
— Когда-то, на войне еще, к тебе, потом… Он ревновал ко всем, даже к собственным детям… Он ведь собственник, Тихон. И очень самолюбивый…
— Гм, — удивился Яковлев. — Почему же он ревновал ко мне, позволь спросить? Какие у него были основания?
— Ну что теперь выяснять, смешно…
