На прощание княгиня Лесияра поцеловала девушку в глаза. «Скоро вернусь», – пообещала она, окутывая её теплом летнего вечера во взгляде. Одно её слово – и в душе Дарёны вспыхнул яркий цветок надежды: матушка и братья живы. Если княгиня верила в это, то и Дарёна следом за ней не могла не поверить… А ещё в сердце Лесияры, невольно раскрывшемся в момент самой первой встречи их взглядов, жила печальная нежность, которую княгиня вложила в прощальный поцелуй, касаясь губами задрожавших ресниц девушки. С уст правительницы дочерей Лалады было готово сорваться имя, но она поймала его, как непокорную птицу, и вновь спрятала у себя в груди.
Песня не желала покоряться приказу молчать. Теперь, зная, что такое хмарь, Дарёна с содроганием представляла себе, каково Младе в землях Воронецкого княжества. Струнами домры она плела для песни золотые крылья, чтобы та могла хоть немного осветить и облегчить чернокудрой женщине-кошке дорогу сквозь давящую черноту Марушиного дыхания…
– Я кому говорила не петь?! – ударом хлыста обжёг её разгневанный голос начальницы охраны.
Светлый лёд остервенелых глаз с яростными чёрными точками зрачков, сердито взъерошенные петушиные перья на шлеме и угрожающе сжатая в кулак рука – всё это разом подняло Дарёну на ноги в готовности защищать песню. Она не могла позволить снова задушить её грубым запретом.
– Я не для тебя пою, госпожа, – сказала она тихо, но решительно, – а для себя. Коли не любо – так не слушай.
– Не смей дерзить, – скрежетнула зубами Яромира. – Дай сюда!
Дарёна была готова отстаивать домру, как мать – ребёнка, но начальница стражи была сильнее. Больно пихнув девушку в грудь, она просто вырвала у неё из рук инструмент.
– И не вздумай тут прельщать всех Марушиными сетями, – торжествующе вскинув подбородок, добавила Яромира. – Княгиню ты обольстила, но со мной это не пройдёт, не надейся!
– Отдай! Это подарок княгини! – кинулась Дарёна к домре. – Я никого не прельщаю! И Маруше не служу! Это самоуправство…
Со стиснутыми челюстями она пыталась вернуть себе домру, пища и пыхтя от натуги, но окованная холодной сталью рука отстраняла её, не позволяя дотянуться. Дарёна пыталась лягаться и царапаться, но только ногти обломала. Яромира толкнула её на застеленную ковром широкую лежанку и победоносно направилась к выходу, унося с собою инструмент. Изысканное ложе смягчило падение, но не ослабило гнева и отчаяния девушки. Плача от бессилия, она швырнула в широкую спину Яромиры алую бархатную подушку с золотыми кисточками… Но не тут-то было: молниеносный разворот – и подушка оказалась пойманной на лету. Хмыкнув, начальница стражи бросила мягкий «метательный снаряд» на ближайшую лавку у двери и вышла.
Распростёршись на подушках, Дарёна вздрагивала от горестных всхлипов. Потом, вытерев мокрые щёки рукавом, села и окинула взглядом пурпурно-золотой блеск комнаты… Будь Лесияра сейчас здесь, она бы поставила на место эту зарвавшуюся нахалку.
Лишившись возможности ткать песне крылья струнами, Дарёна не сдалась – стала делать это только голосом. Тихонько напевая, она одновременно прислушивалась к звукам за дверью – не идёт ли кто… От каждого шороха её плечи и голос вздрагивали. И вдруг – скрип… Дарёна поперхнулась и смолкла. Дверь приоткрылась, и в покои проскользнула хорошенькая девочка в золотом монисто, драгоценном очелье и серьгах. Похоже, она считала, что чем больше побрякушек, тем лучше: на каждой ей руке позвякивало два-три золотых запястья, и даже на конце косы висело украшение с бирюзой. Подбежав к Дарёне, маленькая любительница блестящих вещей без особых церемоний уселась рядом на подушках.
– Ты хорошо поёшь, – сказала она, глядя на девушку большими серо-зелёными глазами. И, сдвинув брови, озабоченно и настойчиво спросила: – А почему у тебя глаза красные? Ты плакала? Тебя обидели? Кто?
Дарёна только грустно улыбнулась в ответ. Чем ей мог помочь ребёнок? Но девочка требовала назвать имя обидчика:
– Скажи, кто заставил тебя плакать? Я могу её наказать… Вернее, я скажу моей родительнице, а уж она всё сделает, чтоб тебя больше никто никогда не обижал!
– А чья ты дочка? – спросила Дарёна. – И как тебя зовут?
– Моя родительница – княгиня Лесияра, – был ответ. – Я – княжна Любима! А ты кто?
– А меня Дарёной звать, – смутилась девушка. – Я здесь в гостях у княгини… Она подарила мне домру, а начальница стражи Яромира её отобрала… И теперь я не могу играть. И петь она мне запрещает…
– Дура она потому что, – уверенно заявила Любима. – Я её тоже не люблю… Отовсюду меня гоняет: туда нельзя, сюда нельзя… К родительнице не пропускает. Если ты наша гостья, то тебя надо уважать и ублажать, а не обижать! Надобно эту дуру проучить… Давай? – И маленькая княжна озорно подмигнула.
