Обнимашки? Крокодильи слезы? Она с таким же успехом могла пытаться разжалобить робота. Я просто стояла как статуя, пока до нее наконец не дошло, что я не ведусь на ее бредни. А на следующий день я переехала домой, сказав папе, что в общежитии очень шумно, а мне нужна тишина, чтобы подготовиться к экзаменам.
С тех пор мы с Рамоной не виделись.
– Почему ты не хочешь ее выслушать? – осторожно спрашивает мама. – Да, ты уже говорила, что она так и не смогла дать тебе разумного объяснения, но возможно, это что-то изменит.
Объяснения? Ха, как вообще можно объяснить, почему ты предал своего близкого друга?
Как ни странно, но Рамона не оправдывалась. Никаких тебе «Я завидовала» или там «Я была пьяна и сама не знала, что творила». Она лишь сидела на краешке кровати и шептала: «Я не знаю, почему я это сделала, Грейси».
Что ж, этого мне было недостаточно, и сейчас, черт возьми, ничего не изменилось.
– Я уже говорила тебе, я не хочу ее слушать. По крайней мере, не сейчас. – Я встаю с дивана и, подойдя к маме, беру керамическую кружку, которую она мне протягивает. – Не знаю, смогу ли вообще когда-то снова заговорить с ней.
– Ох, детка. Ты действительно собираешься отвернуться от вашей многолетней дружбы из-за какого-то парня?
– Дело не в Логане. А в том, что она знала, как мне больно. Рамона знала, что я сгорала от стыда из-за того, что случилось между нами, но вместо того, чтобы поддержать меня, она дождалась, когда я засну, и предложила ему себя. По-моему, это очевидно – ей плевать на меня и на мои чувства.
Мама вздыхает:
– Не стану отрицать, Рамона всегда была немного… эгоцентричной.
Я фыркаю:
– Немного?
– Но она всегда тебя поддерживала, – напоминает мне мама. – Она всегда была рядом, когда ты нуждалась в ней. Помнишь ту противную девочку, которая обижала тебя в пятом классе? Не помню, как ее звали… Бренда? Брин?
– Бринден.
– Бринден? Господи боже, что творится в головах у современных родителей! – Мама в изумлении качает головой. – Ну да ладно, помнишь, когда Брин… нет, я даже произнести это не могу, такое дурацкое имя. Когда эта девочка обижала тебя, Рамона была как питбуль, рычала и брызгала слюной, готовая защищать тебя ценой собственной жизни.
Теперь моя очередь вздыхать:
– Понимаю, ты стараешься помочь, но пожалуйста, давай больше не будем говорить о Рамоне?
– Ладно, тогда давай поговорим об этом мальчике. Потому что, по-моему, тебе следует перезвонить ему.
– Позволю себе не согласиться.
– Милая, очевидно, что ему очень стыдно за то, что случилось, иначе он не стал бы пытаться связаться с тобой. И… ну, ты собиралась, э-э-э… подарить ему свой цветок…
Я в буквальном смысле фонтанирую кофе. Напиток стекает по моему подбородку и шее, и я быстро хватаю салфетку, чтобы вытереть его, пока не заляпалась пижама.
– О боже, мама! Никогда больше так не говори. Умоляю тебя.
– Я пыталась вести себя как твой родитель.
– Хорошо, но только получилось словно ты из викторианской Англии.
– Ну ладно. Ты собиралась трахнуть его…
– Но это уж тем более не по-родительски! – Меня накрывает приступом смеха, и мне требуется несколько секунд, чтобы прийти в себя. – Опять же, я понимаю, что ты стараешься помочь, но давай тему Логана тоже оставим. Да, я планировала секс с ним. Но ничего не было. Все, больше не о чем говорить.
Мама мрачнеет:
– Хорошо, больше не буду приставать к тебе с разговорами об этом. Но я не позволю тебе провести все лето в хандре.
– Я и не хандрю, – возражаю я.
– Может, не внешне. Но я вижу тебя насквозь, Грейс Элизабет Айверс. Я знаю, когда ты улыбаешься по-настоящему, а когда для вида, и пока все твои улыбки были показными. – Она решительно распрямляет плечи. – Думаю, настало время заставить тебя заулыбаться по-настоящему. Я хотела, чтобы сегодня мы пошли к каналу и погуляли вдоль реки, но знаешь что? Экстренное изменение маршрута. – Мама хлопает в ладоши. – Нам нужны радикальные перемены.
Вот черт. Последний раз, когда она произносила эти слова, приурочив их к поездке в город, мы отправились в салон в Бостоне и она покрасила волосы в розовый.
– Например? – с опаской интересуюсь я.
– Мы нанесем визит Клодетт.
– А кто такая Клодетт?
– Мой парикмахер.
О боже. У меня будут розовые волосы. Я так и знала!
Мама ослепительно улыбается мне:
– Поверь мне, ничто так не поднимет настроение девушке, как смена внешности. – Она выхватывает кружку из моих рук и ставит на столешницу. – Ты пока одевайся, а я договорюсь о записи. Ох, как же мы сегодня повеселимся!
Идет тридцать третий день моей каторги в «Логан и сыновья», когда происходит мой первый конфликт с отцом. Я этого ждал, даже с каким-то нетерпением, хотя с первого дня моего возвращения домой папа меня почти не трогал.
Он не спрашивал ни про учебу, ни про хоккей. Не пытался вызвать во мне чувство вины, укоряя тем, что я не приезжал навещать его. Он лишь жаловался на боль в ноге и бросал в меня пивные банки со словами «Выпей пивка со своим стариком, Джонни».
Ну да, точно. Никогда этому не бывать.
