Окончательно выбившись из сил, она снова легла, закрыла глаза и заснула. Но теперь это был другой сон, и когда она проснулась через несколько часов, то попыталась сесть самостоятельно. Ей опять принесли суп – теперь она могла глотать без труда и выпила немного вина, разбавленного водой. Последовал ночной сон, и на следующее утро она поняла, что обратный путь в ее далекое убежище каким-то образом оказался закрытым для нее. Голос, которым она позвала Мэри Сетон, от непривычки прозвучал сипло. Та немедленно оказалась рядом.
– Я чувствую себя очень слабой, – произнесла Мария и протянула руку. Она видела, какой тонкой стала рука, и чувствовала боль от напряжения. Даже обычная речь как будто требовала сверхчеловеческих усилий.
– Вы две недели лежали без еды и почти не двигались, – сказала Мэри Сетон.
– Две недели? Я по-прежнему в Лохлевене?
– Да, миледи, а как вы думали?
– Не знаю, – Мария тихо заплакала. – Но мне казалось, это хорошее место.
– У вас здесь есть друзья, – заверила ее Мэри Сетон.
– Но я по-прежнему пленница, разве не так? – шепотом спросила Мария.
– Да.
Все вернулось назад, словно черный прибой. Лорды… Босуэлл…
– Что с Босуэллом?
Слуги переглянулись.
– У нас нет вестей от графа Босуэлла, миледи, – наконец ответила Мэри Сетон.
– Ни слова… ни письма?
– Ничего, что могло бы попасть сюда. Нас бдительно охраняют.
Мария вздохнула. Значит, все бесполезно.
Через несколько дней Мария встала с постели, оделась и стала принимать нормальную еду. Но она совершала все эти действия как человек, который находится в трансе. Ее лицо походило на маску, а глаза оставались потухшими. Она могла молчать целыми часами и не пыталась писать письма или договариваться об уступках со своими тюремщиками. Она безмолвно молилась перед распятием и лишь однажды спросила, как оно оказалось здесь. Мэри Сетон ответила, что Мейтленд передал ей распятие, но не стала рассказывать о разрушении часовни, а Мария не стала спрашивать.
Однажды Нау пододвинул стул и, взяв ее руки в свои, как можно мягче сообщил ей о слухах, что лорд Джеймс возвращается домой, а ее враги получили некие улики против нее, которые могут заставить ее отречься от престола.
– Отречься? – пробормотала она. – Отказаться от моего трона? Значит, Босуэлл был прав. Они с самого начала задумали это.
– Ваше Величество, можете ли вы вспомнить: в вещах Босуэлла есть что-либо, что могло бы скомпрометировать вас? – спросил он.
– Да, – криво улыбнувшись ответила она. – Я писала ему любовные письма, в которых просила уничтожить их после прочтения. Но он сохранил их. Полагаю, лорды так или иначе воспользуются ими, выберут определенные фразы и дадут им собственное толкование. Но мне все равно, – устало добавила она. – Мне все равно.
– Вы по-прежнему не хотите оставить Босуэлла и согласиться на развод? Они до сих пор утверждают, что вернут вас на трон, если вы сделаете это. Положение Босуэлла стало безнадежным: он дискредитирован и вскоре будет объявлен вне закона. Но вы по-прежнему можете спасти себя и ваш трон.
– Никогда! – ответила она более решительно, чем бывало с тех пор, как она вышла из бесчувственного состояния. – Никогда! Я ношу его ребенка и не допущу, чтобы его объявили бастардом.
– Звезда Босуэлла закатилась, – настаивал Нау.
– Тем больше оснований для того, чтобы я, его жена, осталась верной ему. И я сохраню эту верность до самой смерти.
Мария уже чувствовала себя мертвой, закутанной в плащ апатии и глубокой печали. Она не могла снять этот плащ, и никакой отдых или хорошая еда не помогали избавиться от него. Он давил на нее во сне и наяву, иногда причиняя боль, а иногда пугая отсутствием всяких чувств.
«У меня ничего не осталось, – думала она. – Я была королевой двадцать четыре года, но если бы я умерла во сне в эту самую ночь, обо мне было бы нечего написать в исторических хрониках. Я полтора года была королевой Франции, но после смерти Франциска это осталось в прошлом, и сейчас во Франции меня не помнят. К этому времени я правила в Шотландии уже шесть лет, и хотя у нас не было войн с другими государствами, лорды постоянно враждуют друг с другом. Мое правление – сплошная цепь заговоров и мятежей, после которых я прощала заговорщиков. Все мои брачные союзы так или иначе оказались расстроенными. Елизавета так и не признала меня своей наследницей. Зарубежные католики обратились против меня, потому что я отнеслась лояльно к шотландским еретикам. А местные еретики ненавидят меня, потому что я католичка. Я проиграла по всем статьям».
Уже не раз, находясь в этом меланхоличном настроении, она изливала душу перед распятием, но оно казалось таким же суровым и неотзывчивым, как лорды Конгрегации. Мария помнила, как оно украшало стену аббатства Сен-Пьер и как она молилась перед ним, когда нашла там убежище и увидела знак, который указывал, что ее путь лежит в Шотландию.
Аббатство. Оно было таким спокойным, что ей хотелось навсегда остаться там. Но нет, она верила, что Бог хочет, чтобы она отправилась в Шотландию и отдала долг этой стране.
