Жили мы на улице Данте (сохранился его дом), та кончается площадью Петрарки (он похоронен неподалеку). Из окна моего номера были видны набережная с утками и цаплей на илистом берегу и венецианский – вытянутый, зеленоватый – купол средневековой церкви del Carmine.
Въезжая в город, ты въезжаешь заодно в какой-то цветочный запах. Местные сначала не понимали, о чем я их спрашиваю, они этот запах не слышат, считают, что это просто «воздух». Посовещавшись, объявили: жасмин. Но жасмин пахнет не так одуряюще, да и где кусты? Источник выяснился только в последний день: это липа.
Живем как в лесу, никаких деревьев не знаем.
Конференцию организовал Падуанский университет – один из самых старых (1220), там она и проходила – в большом зале с гербами. Над нами располагался зал поменьше, человек на пятьдесят, а в нем деревянная кафедра топорной работы и какого-то деревенского вида; с нее когда-то обращался к своей скромной аудитории Галилей.
Когда хотелось курить, я делал несколько шагов и оказывался во внутреннем дворе, ренессансном, закопченном, с двойной колоннадой и расписными сводами. По колоннам скользили солнечные пятна.
Сама конференция была тоже по-своему любопытна. В основном итальянцы-слависты плюс довольно большая чешская делегация и маленькая русская – всего четыре человека, по два от двух столиц: Арьев, Савицкий, Кулаков и я. Чехи были все какие-то неприветливые и надутые, держались настороженно, только один заслуженный девяностолетний старик-диссидент Antonin Liehm охотно вступал в разговоры. Он, впрочем, и живет в Париже.
А итальянцы – чудные. Молодые, красивые люди обоего пола усердно читали и внимательно слушали доклады о чешском и русском самиздате, потом до ночи гуляли с нами, стараясь ничего не упустить, а ночью переводили наши доклады на итальянский. Какая-то загадка. Кое-кто проявлял осведомленность прямо пугающую. «Я знаю, что вы очень любите петь», – сообщил мне молодой человек из Сицилии (!).
Итальянских славистов очень много – сотни, если не тысячи. Я спросил у одного из них про его исходное побуждение. Он ответил: экзотика. «Но тогда почему не Китай или какая-нибудь Полинезия?» – «Это чужая экзотика, а Россия – своя, близкая».
Оказавшись в компании молодых славистов, я на нервной почве превращаюсь в какого-то Рубинштейна: травлю байки и непрерывно шучу. При пересечении границы эта способность пропадает напрочь.
«Наш самолет носит имя русского художника Марка Шагала», – объявил командир по пути в Венецию. Самолет обратного направления звался уже Петр Ильич Чайковский. «Лебединое озеро», впрочем, не исполняли.
Быстро, как опытные карманники, мы обшарили Португалию, вытащив наиболее ценное. Наиболее ценным оказалось: южное побережье (7 дней), города Лиссабон (4) и Порту (2), а также сложная многоходовая комбинация пути между ними (4) с заездом в маленькие города и с двумя ночевками.
Названия городов стали путаться в голове уже на второй день, и я наладился сочинять рифмованные мнемонические шпаргалки, сначала чисто технические («Какое счастье, что Тавира / теперь доступна без ОВИРа»), потом посложнее («Туристский миф к любой дыре / приставит что-то вроде нимба. / Пускай Коимбра не Комбре, / мы восторгаемся: Коимбра!»).
Когда автору было лет пятнадцать, его произведения были куда романтичнее. В одном присутствовал и какой-то «аромат араукарий» (я, кажется, считал, что это цветок). Прошли годы, араукария оказалась странным деревом с зачесанными вверх ветвями-щетками. Его слабый хвойный запах трудно назвать ароматом.
Мне, человеку курящему, запахи вроде как не полагаются. Но когда мы жили на побережье, я открывал дверь дома, и просто ударяла в ноздри плотная смесь морского, смолистого, сладкого, пряного… Розмарин, полынь, сухая лаванда, мимоза, можжевельник. А еще магнолия, орхидея, тимьян.
Все это росло у нашей террасы и дальше – до крутого обрыва в океан метров через двести. Ничего другого вокруг не было, никакого жилья. Это перестроенная старая ферма, различимы остатки исчезнувшего сада. Инжир, розовые бугенвиллеи, гибискус: огромные белые, розовые или красные цветы – «сирийская роза». Две сторожевые агавы ростом с сосну. (Не забыть о бассейне с морской водой и ночной подсветкой!)
По беленой стене бежит ящерица, охотится на бабочку. В ванне сидит не известная (мне, не науке) многоножка.
Цикады гудят, как трансформаторная подстанция.
Чувствуется, что юг, Африка близко. Все более приземистое – холмы, деревья. Листья жесткие, травы колючие. Агавы, пальмы, гигантские фикусы, пробковые дубы с ободранными стволами и бутылочные деревья. Камень сине-зеленый, земля красная. Скалы полосатые и складчатые, с синими и красными подтеками. Ракушечник. На пляже сидишь как у стены индийского храма с выветрившимися ленточными рельефами. По стене скользят тени альбатросов.
Местные закидывают удочки в океан с уступа высотой метров двадцать и сами закидываются вперед, неизвестно как удерживаясь. Смотреть и то страшновато.
