– Томка, ты пройдись ещё раз по комнатам, и здесь, на втором этаже, и во второй половине. Посмотри, какие там скамейки есть, стулья попроще. Лёгкие неси сюда, а за тяжёлыми потом поднимемся вместе. Хорошо?
– Слушаюсь, товарищ командир!
Томка дурашливо приложила ладошку к своим кудряшкам.
– Трепушка.
– Так точно! Разрешите выполнять?
– Брысь!
Маша сделала страшную гримасу, Томка с хохотом помчалась к лестнице, стуча по половицам каблучками туфель.
И снова тишина.
Мария повернулась к Зое.
– Ну, теперь говори. Ты ведь что-то мне хотела сказать, да? Важное?
– Важное… Я хочу, чтобы вы знали. Для меня это очень важно.
– Именно я?
– Да. Вы такая… Вы старше. Вы поймёте всё правильно. Мне просто нужно кому-то рассказать…
Худенькие пальцы, ломающие друг друга.
Щёки порозовели от волнения, начала нервно ходить от окна к стене.
Встала рядом, заговорила тихо, не глядя на Марию.
– Я из Запорожской области, из села Ореховка… Когда началась война и немцы наступали, много наших ребят из села забрали в плен и погнали в концлагерь. Меня тоже… Там забор был из досок, в разных бараках жили дети, мальчики и девочки. Были совсем малыши и старшие, как я. Умирали много… Каждый день нас выгоняли из бараков в какой-то большой сарай, посыпанный опилками, чтобы мы бегали там по кругу. Приходилось перепрыгивать через мёртвых. А в столовой стояли длинные столы из досок, на которые дежурные рассыпали охапками мелкую рыбёшку, какую-то речную. Она была не солёная, не вяленая, а какая-то лежалая, с запахом… По команде нас запускали в столовую, мы врывались толпой, хватали рыбу, горстями запихивали себе в рот. Дизентерия была страшная, от этого дети и мёрли. Или тиф, не знаю…
Мне показали глубокую цементную яму с коричневым гнилым рассолом у забора. Я сама потом видела, как старики рано утром крючьями вылавливали из этой ямы трупы, давали стечь, грузили на подводы и увозили.
Забор в лагере был высокий, с проволокой и с замками, сторожа с автоматами ходили, но дети, заключённые, всё равно бежали. Я тоже бежала…
– Ты?! И как?
Мария сама уже дрожала, слушая тихие и ровные слова Зои.
– Поймали. Собаки тогда покусали, сильно поранили ногу. Меня раздели и голую провели перед всеми…
– Милая моя девочка!
Мария крепко прижала Зою к себе, заплакала вместе с ней громко, безо всякого стеснения.
– Потом… Потом меня хотели расстрелять, потому что воспалилось ухо, я долго лежала в бараке без сознания, мне говорили, что была при смерти. Однажды ночью какие-то местные люди, не заключённые, из-за забора, вытащили меня, спасли, оперировали в церкви. Когда там бывали облавы, мне затыкали рот, чтобы я не кричала от боли. Потом, после того, как мы победили… Сразу же после войны… Нам дали какие-то бумажки, еду, и посадили на поезд, в натопленный вагон, там солома была.
– Наши?
– Да… Поезд ехал несколько дней, долго стоял на каких-то станциях, в тупиках, выходить из вагонов нам не разрешали. Привезли в Бранденбург, в другой, специальный лагерь… Там нас всех собирали для отправки в Советский Союз. И взрослых, и детей… Пленных, гражданских из концлагерей, других, которых немцы вывезли к себе на работу. Потом повезли нас домой. Говорили, что мою Ореховку сожгли. Маму убили… Я попросилась остаться здесь.
– Сколько же ты там пробыла, в этой Германии?!
– Много. Долго.
Постояли, обнявшись.
Помолчали.
На лестнице послышался грохот.
– Томка стулья тащит… Налей-ка в стакан водички.
– Зачем?
Зоя не понимала слов Марии.
– Налей, надо.
Мария быстро и ловко развязала свой рюкзак, достала маленькое вафельное полотенчико.
– Пошли на улицу, ты мне польёшь, умоемся. И я тебе глазки вытру…
Показалась в дверях улыбающаяся Томка
– У меня там на лестнице стул упал! Я хотела сразу два принести.
Томка с подозрением посмотрела на Марию.
– А чего это у тебя лицо такое мокрое?
– Пыли много, сполоснулась.
– И она тоже?
Томка ткнула пальцем в Зою, которая молчала в сторонке.
– И она.
Мария спокойно встряхнула полотенце, положила его на уже чистый, уже протёртый, солнечный подоконник.
– И вообще, можешь сурово бровями не дергать и губы не облизывать – у нас всё в порядке, давайте работать.
Деревянных венских стульев в доме лесника нашлось целых шесть. Две длинные скамейки Мария и Зоя принесли из сарая.
– Ещё бы парочку таких найти – все бы на собрании разместились. Мужики, если что, и постоять могли бы.
Вместе притащили длинный узкий стол из кухни, поставили его в торце комнаты.
– Это для начальства.
По-хозяйски, компанией, прошлись по нижним комнатам.
– Девчонки, давайте-ка уберём все эти пыльные шкуры с пола и рога тоже со стен поснимаем. Отнесём на второй этаж, свалим в кучу. Потом руководство решит, что со всем этим барахлом делать.
– А вот эти рога – лосиные?
Томка спросила, отёрла локтем потный лоб, задумчиво рассматривая помещение.
– Да.
– Получается, что самые большие рога над президиумом висят?
Томка прыснула в кулачок.
– Говорю же – трепушка!
Мария погрозила подруге пальцем, улыбнулась, Зоя тоже повеселела глазами.
Носили, убирали, передвигали.
Из каждого угла доносился голос вездесущей Томки, она то и дело начинала звонко петь знакомые песни.
