Некрасов:
упоминания о детском облике актрисы и крепнущем чувстве: «Твой голос весело звучал – / Каким-то детским смехом» (I: 519), «А взор пленительных очей / Светился детским смехом» (I: 521);
«И голос твой звучал и пел /
И чувство пламенело» (I: 522).
Дружинин:
замечание Константина Сакса о голосе Полиньки и ее манере петь: «сильный ее mezzo soprano звенел в моих ушах, когда я был еще на лестнице. <…> она пела знаменитый романс Дездемоны.
Много минут из детства и молодости припомнил мне этот гениальный романс. <…> Я думал почти так: из слабой души не может литься такое энергическое пение; а если есть душа, то мы до нее доберемся» (Дружинин Дн: 5–6).
Детская внешность и манеры сочетаются в героине Дружинина с пробуждающейся способностью к сильному чувству.
Образ угасающей от болезни Асенковой запечатлен Некрасовым в «Песне Франчески», введенной в текст повести «Певица» (1840, VII: 81). Н. И. Куделько отмечает, что Некрасов «несколько зашифровывает действительного адресата стихотворения», поскольку «изобразил не только Асенкову периода ее первых выступлений на сцене, но и Асенкову ее последних выступлений, когда она, еще не вполне оправившись после постигшей ее болезни, снова появилась на сцене»[327]. По свидетельству П. А. Каратыгина, «Общая исхудалость, пятнистый румянец, лихорадочный огонь глаз, изменение голоса Асенковой свидетельствовали о грустной истине, что дни талантливой артистки сочтены и она верная добыча смерти»[328]. В описании поющей Франчески присутствуют те же смысловые сопряжения: искусство и душа поющей – «перед ними раскрылось всё, до чего только искусство достигнуть может; но и самое искусство не было бы так сильно, если бы ему не содействовав душа» (VII: 82), яркие чувства и болезненный вид – «щеки ее горели, слеза дрожала на реснице. Невыразимо-унылым голосом, проникающим до глубины сердца, в котором смешаны были и язвительная насмешка, и болезненное сострадание, и презрение, пропела она последние стихи и, утомленная, облокотилась на диване, наклонила голову, закрыла руками горящее лицо…» (там же). Очевидно, что чувство восхищения и влюбленности в артистку и сознание быстро приближающейся утраты остались в памяти писателя тесно связанными. В отношении мотивной разработки женского образа и вероятного прототипа ранняя романтическая повесть Некрасова и первая повесть Дружинина встают в один ряд.
Обратимся к другому прозаическому произведению Дружинина – «Рассказу Алексея Дмитрича» – и к образу Кости Надежина, наделенному детскостью и травестийностью[329]. Алексей Дмитрич, старший по возрасту, испытывает глубокую и сильную привязанность к младшему другу детства и юности. Гораздо более рассудочным предстает его чувство к сестре Кости Вере, которое перерастает в разочарование, ненависть и охлаждение. Герой подробно рассказывает о смерти Кости от горячки вследствие ранения на войне. В сцене смерти Кости автор подчеркивает и мужское, и женское начало героя – и то, и другое в полуотроческом, незрелом воплощении: решительность мужчины, стать ребенка, «женская красота», обаяние и любовь к цветам, которые умирающий Костя просит ему принести (Дружинин Дн: 82,109). Любимые цветы Кости – камелии, которые после романа А. Дюма «Дама с камелиями» обрели особую семантику. Их название в русской литературе и культурном обиходе XIX в. стало нарицательным и обозначало женское начало, соединенное с молодостью, красотой, эротикой и смертью. В «утилитарном» употреблении слова «камелия» семантика смерти значительно ослабевала. Смерть Кости на театре военных действий обставлена как сценическое действо: рассказчик несколько раз употребляет слово «сцена» по отношению к происходящему (Дружинин Дн: 101, 102, 103, 108), обстановка напоминает декорации (Дружинин Дн: 108–109), а поведение персонажей, стремящихся облегчить участь умирающего, – спектакль.
