«Эта маленькая фигура со страстью ожидания и надежды в синих глазах, с весенней дрожью в голосе, вся изображающая один порыв, одно устремление куда-то, за какие-то синие, синие пределы человеческой здешней жизни» (Блок. V: 415); «звали ее бессонные глаза и всегда волнующий голос»; «ее печальные и смеющиеся глаза, обведенные синим» (Блок. V: 416); «У Веры Федоровны Коммиссаржевской были глаза и голос художницы. Художник – это тот, для кого мир прозрачен, кто обладает взглядом ребенка, но во взгляде этом светится сознание зрелого человека; тот, кто роковым образом, даже независимо от себя, по самой природе своей, видит не один только первый план мира, но и то, что скрыто за ним, ту неизвестную даль, которая для обыкновенного взора заслонена действительностью наивной; наконец, кто слушает мировой оркестр и вторит ему, не фальшивя <…> Оттого эти большие синие глаза, глядящие на нас со сцены, так удивляли и восхищали нас; говорили о чем-то безмерно большем, чем она сама» (Блок. V: 418); «новое напоминание, далекий голос синей Вечности» (Блок. V: 417); «Никогда не забуду того требовательного, капризного и повелительного голоса»[355] (Блок. V: 416); «В. Ф. Коммиссаржевская голосом своим вторила мировому оркестру. Оттого ее требовательный и нежный голос был подобен голосу весны, он звал нас безмерно дальше, чем содержание произносимых слов» (Блок. V: 418–419; здесь и далее полужирный курсив – автора. – М.Д.)
Эти описания, много более развернутые, нежели у Некрасова, родственны им:
Горел огнем глубокий взгляд,Пронзителен и ясен;Пылали щеки; голос сталБогаче страстью нежной…(I: 148)
Своего рода иноприродность, близость к небесному миру присутствует и в образе Комиссаржевской. Сравнение с мальчиком («в ее глазах был кусочек волшебного зеркала, как у мальчика Кая в сказке Андерсена» (Блок. V: 418)) сближает хрупкий и миниатюрный женский облик с обликом бесполого ангела: «Ушла. От всех великолепий – ⁄ Вот только: крылья на заре»; «И струнно плачут серафимы, ⁄ Над миром расплескав крыла»; «Пускай хоть в небе – Вера с нами ⁄ Смотри сквозь тучи: там она…» (Блок. V: 190–191); «Ее могли хоронить не люди, не мы, а небесное воинство <…> Ее певучую душу могли нести блаженные и не знающие греха ангелы из этого “мира печали и слез“» (Блок. V: 419).
В стихотворении Блока повторяются мотивы человеческих страстей и клеветы, враждебных художнику: «Да, слепы люди, низки тучи…», «Так спи, измученная славой, ⁄ Любовью, жизнью, клеветой…» (Блок. V: 191). Ср. у Некрасова: «Ей [мстили черной] клеветой ⁄ Ей мстить решились клеветой ⁄ [Все поднялись, восстали] вдруг…» (1,521).
Слава артистки у Блока являет ту же силу притяжения и резонанса с человеческой массой, что и у Некрасова. У Блока:
«Вот почему она стала теперь символом для нас. Вот почему десятки тысяч людей, которые шли за ее погребальной колесницей, десятки тысяч людей, почти равнодушных ко всему, что было вокруг нее, – все-таки шли, влекомые тем незнакомым, что стояло за нею, тем тревожным и страшно интересным, что таит в себе имя Слава» (Блок. V:419).
Ср. у Некрасова:
Восторг толпы любила ты,Любила ты искусство.Любила славу…(I: 147–148)
