Путь славы (любви – ненависти, успеха – клеветы) замечателен по своей краткости. У Блока: «Вдохновение тревожное, чье мрачное пламя сжигает художника наших дней, художника, который обречен чаще ненавидеть, чем любить, – оно позволяло ей быть только с юными; но нет ничего страшнее юности: певучая юность сожгла и ее; опрокинулся факел, а мы, не зная сомнений, идем по ее пути: и опрокинутый факел юности ярче старых оплывающих свеч»
Размышления Блока о душе Комиссаржевской обозначают вехи театральных эпох: некрасовской («Дышали милые черты ⁄ Счастливым детским смехом» (I: 146), эпохи расцвета водевиля) и современной поэту: «Душа ее была как нежнейшая скрипка. Она не жаловалась и не умоляла, но плакала и требовала, потому что она жила в то время, когда нельзя не плакать и не требовать. Живи она среди иных людей, в иное время и не на мертвом полюсе, – она была бы, может быть, вихрем веселья; она заразила бы нас торжественным смехом, как заразила теперь торжественным слезами»
И Блок, и Некрасов отдают актрисе дань влюбленности. У Блока:
«Конечно, все мы были влюблены в Веру Федоровну Коммиссаржевскую, сами о том не ведая, и были влюблены не только в нее, но в то, что светилось за ее беспокойными плечами, в то, к чему звали ее бессонные глаза и всегда волнующий голос»; «Ия молю ее светлую тень – ее крылатую тень – позволить мне вплести в ее розы и лавры цветок моей траурной и почтительной влюбленности»
Некрасовское развитие образа Асенковой от первоначального «Кумир моих счастливых дней, ⁄ Любимый и желанный» до отраженного через слова о воспоминаниях («Одно из них я полюбил ⁄ Будить в душе суровой…» (I: 146)) и аплодисментах («Увы! театр рукоплескал ⁄ С тоскою безнадежной!» (I: 148)) указывает и на глубокую эмоциональную вовлеченность в созерцание и сопереживание Асенковой, и на дистанцию, связанную с пониманием кратковременности явления ее жизни и славы.
«Ангельская» природа Асенковой и пробуждение живого воспоминания о ней косвенно указывают на мотив бессмертия. У Блока этот мотив развит более явственно:
«Да, тысячу раз правда за этим мятежом исканий, за смертельной тревогой тех взлетов и падений, живым воплощением которых была Вера Федоровна Коммиссаржевская. Была, значит и есть. Она не умерла, она жива во всех нас»
Оба образа отмечены таинственностью, непонятостью. У Некрасова: «Мне не забыть судьбы твоей, ⁄ Таинственной и странной» (I: 520). У Блока: «Что в ней рыдало? Что боролось? ⁄ Чего она ждала от нас? ⁄ Не знаем»
Воспоминание Некрасова об «одной из множества могил» выливается в поэтическое проживание «блестящего и краткого» пути личности, воплотившей художественный и личностный дар. Сходным образом выстроено поэтическое переживание смерти Комиссаржевской в текстах Блока:
«Едва узнав из газет весть о кончине Веры Федоровны Коммиссаржевской, я понял, чем была она для всех нас, что мы теряем вместе с ней, какое таинственное и знаменательное событие для всех нас – ее мучительная, но молодая, но предвесенняя смерть»
