Панаев передает сущностно важные составляющие образа харизматика – человека, покоряющего своим обаянием, нравственным влиянием, внутренней силой убеждений и проповедуемых ценностей. Это, во-первых, иррациональное несоответствие между степенью влияния на окружающих и формальными основаниями для такого влияния: внешностью, манерами, голосом, профессиональными достижениями. Подобное явление описывает Герцен, говоря об Огареве: «Огарев <…> был одарен особой магнитностью, женственной способностью притяжения» (Герцен. IX: 10). Описывая человека, в высшей степени наделенного обаянием, Герцен, как и Панаев, выделяет чувственный, нерассудочный характер притяжения к личности. Сходную формулировку приводит и Анненков, цитирующий отзыв Белинского о Михаиле Бакунине: «В нем нет внутренней музыки, гармонических сочетаний мысли и души, потребности выразить мягкую, женственную часть человеческой природы»[369]. Эпитеты «женственный» и «музыкальный» весьма частотны и в тех письмах Белинского, в которых раскрываются его мысли о человеческих отношениях и обаянии «магнетической личности».
Во-вторых, Панаев указывает значение личного впечатления от «магнетической личности». Известно, как велика разница между живым восприятием человека и восприятием его изображения. Современный человек может провести аналогию между впечатлением от встречи с человеком вживую, или по телевидению, или через интернет. Это наиболее эфемерная составляющая культуры: читатель последующих поколений, лишенный личного контакта с «центральной натурой», не обретает адекватного представления о степени и характере его влияния на окружающих и правомерно предполагает, что «его значение преувеличено его друзьями». Мемуарный текст действительно рискует быть прочитанным как панегирик, с соответствующим жанру смещением смысловых акцентов: от живого и непосредственного свидетельства к риторичному восхвалению, а следовательно, и к привнесению в читательское отношение к содержанию высказывания отношения к его жанровой форме[370].
Для исследователя, отстоящего от изучаемой эпохи на полтора столетия, важно сознавать, что Панаев-мемуарист донес до читателя следующих поколений принципиально важные, определяющие акценты современной ему жизни и восприятия жизненного потока. Созвучную оценку мы находим в письме Некрасова к Боткину, написанном по смерти Грановского: «О Грановском можно сказать, что он уже тем был полезен, что жил, и это не будет преувеличено, а как вдумаешься в эти слова, так ведь это величайшая похвала, какую можно сказать человеку!» (XIV-1: 231)[371].
Таким же харизматиком, как Грановский, был Виссарион Григорьевич Белинский. Но в развитии литературного процесса он стал много более, нежели Грановский, заметной фигурой. Этот факт также отмечен Некрасовым в «Сценах из лирической комедии “Медвежья охота”», причем и он отмечает роль живого восприятия, непосредственного впечатления:
Грановского я тоже близко знал —Я слушал лекции его три года.Великий ум! счастливая природа!Но говорил он лучше, чем писал.Оно и хорошо – писать не время было:Почти что ничего тогда не проходило!Бывали случаи: весь векСчитался умным человек,А в книге глупым очутился:Пропал и ум, и слог, и жар,Как будто с бедным приключилсяАпоплексический удар!Когда же в книгах будем мы блистатьВсей русской мыслью, речью, даром,А не заиками хромыми выступатьС апоплексическим ударом?..(111:20)
