Прежде всего это сочетание чистоты, простодушия и наивности с нетерпимостью, которая усиливалась с развитием последней болезни: «в Белинском была большая доля нетерпимости. Он не признавал, особенно сгоряча, ни одной частицы правды во мнениях противника» (И. С. Тургенев)] «мы понимали, что он в своих суждениях часто бывал неправ, увлекался страстью далеко за пределы истины <…> мы видели, что Белинский часто поступал, как ребенок, как ребенок, капризничал, малодушествовал и увлекался» (К. Д. Кавелин)] «представьте же себе <…> Белинского, страстного, нервного, вечно переходившего из одной крайности в другую, необузданного» (К. Д. Кавелин)] «шуткам и остроумиям, часто очень неостроумным, не было конца. Запевалой почти всегда был Белинский» (К. Д. Кавелин)] «ненависть и любовь его одинаково выражались страстно, подчас ребячески, с чудовищными преувеличениями» (К. Д. Кавелин)] «В то время вообще не умели различать человека от его слова и суждения и думали, что они неизбежно составляют одно и то же. Всех менее допускал это различие Белинский, и громовые его обличения в подобных случаях разрывали все связи с оппонентом и не оставляли никакой надежды на возобновление их в будущем» (П. В. Анненков)[376]] «при возражениях, или даже слушая разговоры, не к нему обращенные, но несогласные с его убеждениями, он скоро приходил в состояние кипятка. <…> Он не был ни шутлив, ни остер в смысле веселости, но был жестоко-колок и грубо-правдив» (И. И. Лажечников).
Примеров этой жесткости и грубости в воспоминаниях сравнительно немного. Один – незначительный – приводят Панаев и Кавелин, вспоминая о встрече Кавелина с Белинским на улице, когда Белинский встретил холодной резкостью бросившегося к нему бывшего ученика. Панаев пишет, что впоследствии Кавелин и Белинский смеялись, вспоминая этот эпизод (Панаев ЛВ\ 220–221). Другой случай приводит Достоевский: «– Мне даже умилительно смотреть на него, – прервал вдруг свои яростные восклицания Белинский, обращаясь к своему другу и указывая на меня, – каждый-то раз, когда я вот так помяну Христа, у него все лицо изменяется, точно заплакать хочет» (Белинский ВС: 521). Этот эпизод из очерка «Старые люди» («Дневник писателя» за 1873 г.) содержится в письме к Страхову (от 18(30) мая 1871 г.): «Этот человек ругал мне Христа по-матерну» (Достоевский. XXIX-1: 215) – и в черновых материалах к «Бесам»: «Покойник Белинский Христа по-матерну, а сам курицы бы не обидел. <…> Белинский обращал его в атеизм и на возражение Д<остоевско>го, защищавшего Христа, ругал Христа по-матерну. “И всегда-то он сделает, когда я обругаюсь, такую скорбную, убитую физиономию”, – говорил Бе<линский>, указывая на Д<остоевского> с самым добродушным, невинным смехом» (Достоевский. XI: 73). Неприятие и категорично негативная оценка Белинскому, даваемая Достоевским в конце 1860-1870-е гг., – тот редкий пример, когда человек, ценивший Белинского и когда-то обласканный им, вышел из-под его обаяния[377]. И категоричное отчуждение Достоевского представляет собой противоположный полюс отношения к Белинскому в сопоставлении с отношением, например, Тургенева или Панаева, в чьем сознании до конца дней Белинский остался образцом высокого в человеке.
