Осколки голограммы полностью

Приведенные выше факты и суждения о проявлениях нетерпимости Белинского к мнению и личности другого дают основания предполагать, что опыт общения с ним включал намного больше примеров этой нетерпимости, чем запечатлели мемуары. По всей видимости, мемуаристы не стремились описывать эпизоды, подобные резкости в отношении Достоевского, хотя неизменно характеризовали полемическую манеру Белинского. Легко заметить, что нетерпимость и резкость Белинского не отталкивала от него ближайших к нему людей – отталкивал он сам, разрывая отношения[378]. Эти наблюдения подводят к выводу, что не только масштаб личности и дарования критика служил мерилом в отборе фактов при создании мемуарного текста. Очевидно, что в практике общения Белинский имел сильнейшее влияние на оценки близких к нему людей («Привязанность моя к Белинскому походила на обожание] я благоговел перед ним…», «я его боготворил…»). Упрощая, можно предположительно сформулировать таким образом: насколько для Белинского другой был неправ, потому что он думал не так, как он, настолько для людей его кружка Белинский был прав, потому что это был Белинский, а оппонент Белинского неправ, потому что он оппонент Белинского. Следование системе воззрений Белинского втягивало близких к нему людей в авторитарную структуру отношений. Умственное развитие людей из окружения Белинского по меньшей мере проходило стадию некритичного восприятия его высказываний.

Этот вывод подтверждается свидетельством Панаева:

Возвращаясь к поэтической формуле «Белинский был особенно любим…», отметим, что слово «особенно» может выражать меру любви («особенно сильно»), а может (и, пожалуй, этот смысл в некрасовском стихе перевешивает) – характер, «особенный род» этой любви, выделяющей свой объект из общего ряда[379].

Эта особенность подтверждается и эпиграммой Тургенева на М. В. Белинскую, датируемой ноябрем – декабрем 1843 г., временем женитьбы Белинского (Тургенев С. I: 543). Неполный текст этой эпиграммы известен из письма Некрасова к Салтыкову-Щедрину (набросок 1-й) и содержит саркастическое замечание о самом Белинском: «И что ж? теперь наш пастырь, ⁄ Наш гений, наш пророк ⁄ Кладет на брюхо пластырь ⁄ И греет ей пупок!» (Тургенев С. I: 331; см. также XV-1: 93). Ревность и личная досада на «пастыря», который отдалился от своей «паствы», не повлекла за собой пересмотра его неформального статуса.

В связи с этим механизм формирования общественного мнения в конфликте 1847 г. (а впоследствии после публикации воспоминаний Тургенева) в большой мере основан на некритичном восприятии и транслировании личного мнения Белинского. Сам Белинский, как представляется, отдавал себе отчет, какими будут последствия его высказываний о Некрасове: «.я хорошо знаю наших москвичей – честь Н<екрасо>ва в их глазах погибла без возврата, без восстания, и теперь, кто ни сплети им про него нелепицу, что он, например, что-нибудь украл или сделал другую гадость – они всему поверят» (Белинский. XII: 334). В передаче его слов из вторых и третьих уст происходило характерное для слухов смещение и закрепление акцентов, спрямление выводов, обход существенных подробностей, невосприимчивость к изменению мнения самого Белинского – а некоторая динамика в его мнении прослеживается даже в его письмах 1847 г. Вербализация эмоционального восприятия ситуации, перевод устного слова в письменное сдвигает значение: субъективный взгляд участника события представляется читателю достоверным источником.