С точки зрения литературности текст устного автобиографического рассказа (пусть и дошедший до нас в записи пересказа из третьих уст) представляет собой исповедь, но без покаяния. Исповедующийся герой еще юн, но уже искушен, порочен и циничен. Та, на ком он испытывает свою искушенность (в рассказе Некрасова упоминание о сестре «дублирует» и «дополняет» фактом смерти сюжет с подругой), невинна и прекрасна, «как ангел», Некрасов, осваивавший язык художественного творчества через подражания, перепевы и пародии, воспроизводит на уровне штампов и магистральные направления современной ему литературы (исповедальность, психологизм), и расхожее представление об исповеди как о жанре, в котором принято брать на себя более тяжкие грехи, чем реально бывшие, и, претендуя на безбоязненность правды, возводить на себя порочащую напраслину[156]. Уместно вспомнить место, которое занимает покаянная лирика в творчестве Некрасова[157] и в восприятии его творчества современниками. Исповедь как жанр вбирает и покаянную лирику, и устный автобиографический рассказ о «сладострастии жестокости», которое герой испытывает, мучая любящую его женщину.
Контекст литературных произведений, где есть мотив мучительства, разнообразен. В рамках статьи можно ограничиться несколькими цитатами:
«Ему хотелось помучить ее.
Не вините Константина Александрыча: вы, может быть, не знаете, какое болезненное, упоительное наслаждение мучить ребенка, за волосок, за улыбку которого мы готовы отдать полжизни? И еще как мучить!
По этому поводу я скоро расскажу вам другую историю… грустную историю, странную историю»
Приведенная цитата – авторское отступление в сцене ссоры и примирения Константина Сакса и Полиньки, «ребенка» и «ангела». «История», которую обещает рассказать А. В. Дружинин, – «Жюли» (1849): похожую на резвого мальчика жену-«ребенка» без памяти любящий муж мучает, доводит ее до болезни, после чего наступает примирение. Сходная сцена есть в «Рассказе Алексея Дмитрича» (1848): ссора старшего, угрюмого Алексея и младшего, Кости, хорошенького и бойкого «ребенка», завершается примирением со слезами и поцелуями.
Произведения Дружинина остались достоянием середины XIX в., но сходные мотивы мучений, причиняемых любящим человеком предмету любви, – неотъемлемая черта творчества Достоевского:
«Нет, думаю: помучу ее, подождет. А иной раз думаю: да я ее вовсе не люблю, я ее терпеть не могу. А ты все такая кроткая, такая овечка ты моя!»;
«Ведь я тебя все любила! все любила! Уж потом и терпеть не могла; думаю, зацелую я ее когда-нибудь или исщиплю всю до смерти»;
«– Ну, теперь что хочешь со мной, то и делай! Тирань меня, щипли меня! Пожалуйста, ущипни меня! Голубчик мой, ущипни! <…>
– А еще?
– А еще поцелуй меня»
История героини Ф. М. Достоевского содержит подробное описание ее «романа»: «Я была влюблена в мою Катю. Да, это была любовь, настоящая; любовь, любовь со слезами и радостями, любовь страстная»
