— Мы не можем с тобой пожениться, Кирюша. — На последнем слоге любимого имени Нюся заревела в полный голос и понесла такое, что у него вполне ощутимо, а не понарошку зашевелились на голове волосы.
— Этого не может быть, — обронил он тихо, все еще не решаясь верить в чудо, и тут же подумал, что может, может, может и должно. — Нам нужно с тобой встретиться, чтобы все обсудить, Аня.
Она зарыдала пуще прежнего. Зарыдала, мгновенно осознав, что этой вот Аней он только что отсек все ее возможные надежды на прощение.
Прощения не будет! Никогда и ни при каких обстоятельствах. Он никогда не простит ей того, что она сделала. Никогда!
— Ки-ирю-ууша-а… — уже не рыдала, а выла она, булькала водой, кто-то сердобольный поил ее там, сморкалась и снова выла. — Прости-ии! Прости-ии ме-ня-аа!
Он отвел руку с трубкой от уха и посмотрел на нее с брезгливостью. Хотя брезгливость была деланой, не всамделишной. На самом деле душа его ликовала и клокотала просто от ощущения полного безграничного счастья.
Свершилось? Свершилось! Охо-охо-охо, свершилось!
Один, совсем один? Один, совсем один?! Один, совсем один!
Ох и Шурка! Ох и знаток человеческих душ! Как же это она так может просчитать все заранее, а?! Нет, говорит, и не может не быть у этой женщины своего скелета в шкафу. У всех, говорит, он есть. И Нюся не исключение.
Как в воду!.. Как в воду, твою мать, глядела! И выглядела же, выглядела! И теперь… Ох, черт, как же здорово-то теперь!
— Нам нужно встретиться, Анна, — строго проговорил Кирилл, поняв, что последнее слово сказать все же требуется.
И сказано оно должно быть именно им и именно в присутствии ее и его родителей. Он бы, дай ему волю, и Шурочку бы еще пригласил. Умница же что за девочка.
Кстати, а какого это Раскольникова она собралась преследовать? Какой, к чертям, Раскольников, когда на него такое счастье свалилось вдруг?! Дел-то осталось: разделить подарки и сделать всем ручкой.
При чем тут Раскольников, какой Раскольников?..
— Сегодня вечером приезжай к моим родителям, Анна, — потребовал Кирилл, совсем позабыв на радостях, что собирался ехать на дачу и допрашивать соседей. Ехать-то все равно придется, нападение на Таню никто не отменял. — И не забудь прихватить своих маму с папой. Все, до вечера.., дорогая.
Он насилу от нее оторвался.
Нет, ну почему же она тогда так ему не понравилась, а?! Или понравилась? Понравилась, наверное, только он не понял этого тогда? Или, наоборот, понял слишком быстро, но выпендривался, сопротивлялся, потому что струсил?
Струсил, получается.
Испугался себя, ее и того огромного и сложного, что могли повлечь за собой их лишенные простоты отношения. С такой женщиной, как Таня, не могло быть просто. Это он всегда понимал, потому и бежал от таких, как она, как черт от ладана. И хватал первых встречных, особо сговорчивых. Легко любил, легко расставался, легко забывал.
С ней не так, с ней сложно. Сложно притворяться, сложно врать, сложно обидеть. Тут же начинала болеть душа и ныть то место, где колотится сердце. Никогда бы не подумал, что от собственного скотства может вдруг так сильно разболеться сердце. Дела…
Он не сумел уйти, хотя и ботинки уже надел, и куртку. Начал открывать замок, а потом решил поцеловать ее перед уходом.
Поцеловал, что называется! Полтора часа целовал и все никак не мог остановиться.
— Санечка! — фыркнул он вдруг не к месту, откидываясь на свою подушку и шумно хватая ртом воздух. — Придумаешь же! Ты небось придумала его так называть?
Вот дался он ему, а! Самое время и место было вспоминать о ее бывшем муже. И при этом язвить и о чем-то таком глупом спрашивать.
— Степа, я тебя умоляю. — Она тихонько рассмеялась, целуя его в плечо. — Ты чего это таким ревнивцем заделался, а? Про Верещагина вдруг тебе все стало интересно.
То, что она назвала бывшего мужа по фамилии, ему понравилось. И он тут же устыдился. И чего, правда, пристает, вспоминает не ко времени? Она теперь принадлежит ему. И лежит сейчас рядом с ним, и целует его, а не кого-нибудь. И прижимается к нему. И тело у нее такое…
А вдруг бы он не заметил ее тогда на автостоянке, уже после того, как отказал в кафе?! Вот взял бы да уехал. А она уехала бы с тем хлыщом, что отирался неподалеку. Что бы было тогда с ней, с ним? Кто бы обнимал ее сейчас?! А он кого?.. Какую-нибудь задурелую, без стеснения и правил, о которой и не вспомнил бы через неделю. Таньку вот ни за что не забудешь.
Он и не забудет никогда. И не отдаст никому. Тем более какому-то хлыщу в черных одеждах и белых носках. Как бишь его: Воротников Игорь? Кажется, так.
Степан, одной рукой удерживая руль, второй выудил из кармана бумажку, на которой под диктовку Валеры Сохина нацарапал адрес этого специалиста по «норушкам».
Ишь ты… Проспект Станиславского. Знал, где контору себе открыть. Там, на этом проспекте, каждый арендованный метр стоил целое состояние. Состоятельный, что ли? Чего тогда на такой простенькой машинке катается? Нет, наверняка без помощи бывших коллег здесь не обошлось. Наверняка.
