То лето запомнилось мне резким контрастом света и тьмы, а мои воспоминания были или залиты ярким солнцем, или окутаны густым сумраком. Я была влюблена – в Фи, Марион, в наш город, во все, что оживало на кончиках наших пальцев, когда мы собирались в кругу трех.
Но в моей жизни был еще и папа. Диски в его позвоночнике совсем пришли в негодность, на прикроватном столике выстроилась батарея оранжевых пузырьков с лекарствами. К концу лета я поняла, что он никогда не поправится. Я, кажется, смирилась, что скоро стану сиротой. Это осознание следовало за мной по пятам, как черный пес: бежало за велосипедом, пытаясь цапнуть за покрышки; свернувшись калачиком, таилось в углах моей спальни. Лишь магия приносила радость, ощущение власти и контроля над реальностью. Лишь она ненадолго прогоняла черного пса, который боялся ее, как грома.
Все это время мы с Фи продолжали убеждать себя, что колдуем развлечения ради. Хотя заклинания, которым мы учились, становились все серьезнее и были призваны отвлечь внимание, сбить с толку или наказать наших врагов. Занятия по книге колдуньи отзывались пульсирующей головной болью и изнуряющим голодом, и Фи стала заваривать ферментированный чай, помогавший унять боль. Но даже тогда мы продолжали внушать себе, что этот наркотик, без которого мы прожить уже не могли, все еще нам подвластен.
Марион так не считала. Она была лгуньей, но никогда не врала себе. С самого начала она воспринимала магию как служение, а себя – как прислужницу. Прислужницу книги, колдовского ремесла и покойной колдуньи, которой книга принадлежала. Колдунью звали Астрид Вашингтон, и Марион говорила о ней влюбленным тоном, как о своем кумире.
– Астрид была потрясающая. Она не просто изучала оккультные науки, она была целительницей. Аристократы платили ей огромные суммы за любовные заговоры и мятный чай, а потом она бесплатно помогала бедным, – рассказывала Марион. – В Балтиморе ее называли «благодетельницей вдов». Она помогала женщинам, чьи мужья распускали руки – спроваживала их на тот свет, и яд было невозможно обнаружить. А через шесть дней после убийства Астрид племянник Джона Хаулетта – он-то ее и убил, – умер во сне. Ему было двадцать пять лет, здоровый, как бык. Причину смерти так и не выяснили.
Все это она нам рассказала за липким столиком кафешки, уминая мороженое с шоколадным брауни.
Фи раскрыла рот от изумления.
– Хочешь сказать, ее призрак его прикончил?
Марион улыбнулась стеклянной улыбочкой.
– Это одна из версий.
– Ты говорила, что Астрид должны были казнить, – сказала я. – А что она такого сделала? Убила не того мужа?
Марион пожала плечами. Ее взгляд затуманился, она ушла в себя.
– Женщин, у которых есть власть, в чем только не обвиняют.
Я покосилась на ее сумку, где лежала колдовская книга. Марион всегда носила ее с собой. Мы с Фи даже в руках ее ни разу не держали. Меня это, впрочем, вполне устраивало. Мне нравилось думать, что наши магические способности возникают ниоткуда. Что это сила, доступная лишь храбрым девушкам со светлыми сердцами. Я не понимала, почему Марион так зациклилась на Астрид и все время стремилась напомнить нам, что та существовала на самом деле. Что это не какая-то абстрактная фигура, а настоящая женщина и, возможно, не очень-то и добрая.
Я поежилась. Говорят, когда мурашки пробегают по коже, это значит, что кто-то в будущем прошелся по твоей могиле. А может, я просто вспомнила, что колдовство не безобидно и история его стара как мир.
Я все пытаюсь вспомнить, как все началось – начало конца.
Однажды вечером я ехала на велосипеде под железнодорожным мостом, на руле раскачивались пакеты из супермаркета, и меня чуть не подрезал «форд фейрлейн». Я резко свернула, чтобы избежать столкновения. Продукты высыпались на тротуар.
– Эй ты, козел! – крикнула я. – Я из-за тебя яйца разбила!
Водитель показал мне средний палец.
– Иди мамочке пожалуйся! – рявкнул он в открытое окно.
У меня слетела цепь. Я оттащила велик на тротуар и бросилась за машиной; в голове бушевала слепящая ярость, раскаленная добела. Я выставила руку, и шина на заднем колесе лопнула, как грохнувшаяся с высоты тыква. Автомобиль занесло, и он, виляя, понесся по Гленвуд-авеню.
Я не произнесла ни слова. Мне казалось, я вообще ничего не сделала. Но тело дрожало, как всегда после колдовства, и головная боль уже подкрадывалась, вонзаясь в мозг острой булавкой. Подрезавший меня придурок вырулил в полосу и уехал, но мой мозг все еще рисовал страшные картины – груда искореженного металла, кровь на тротуаре.
В тот момент я совсем не чувствовала себя девушкой, у которой есть дар. Я чувствовала себя ребенком с динамитной шашкой в руках.
А потом случился вечер любовного заговора.
Фи легко влюблялась. Ей нравились девушки, которые много матерились, девушки с бритыми головами, девушки на велосипедах, сновавшие в пробках, как рыбки в ручье. Но раньше она никогда не осмеливалась заговорить с этими девушками. Магия все изменила.
