Чужие холодные пальцы пробирались выше по шее Вадима, к лицу, к губам, пытались закрыть ему глаза, лезли в рот, обдирая всё внутри и прорываясь куда-то глубже внутрь. Вадим пытался вдохнуть, но не получалось, хоть как-то зацепиться за ускользающую реальность, за холод вокруг, за боль в груди, словно кто-то вдавливал его в пространство, за голос, за крик – душераздирающий крик Алисы.
– Нет! Вадим, не умирай, пожалуйста! Только не ты! Ты должен дышать! Дыши!
Воздух всё же ворвался в его лёгкие. Глубокий вдох, но не его собственный. Очень больно там, в груди, и хочется прекратить, остановить это болезненное дыхание, но что-то снова и снова вгоняет в его легкие воздух и выгоняет, давит на грудь, ломая рёбра. Как же больно. Он и сам сможет. Он сможет всё. Ещё вдох, но уже его собственный. Он с силой отбрасывает осколок от себя, тот падает рядом на пол, но не разлетается на части, оставаясь целым и невредимым. Незнакомец там, внутри громко смеётся, надменно подняв вверх голову.
– Ты отдашь мне моё! Скоро! Я рядом! Я всегда рядом! Всегда!
Отражение продолжало громко смеяться, и Вадим замахнулся ногой, чтобы раздавить его и остановить разрушающий его сознание голос. Сильный, резкий запах заставил его зажмуриться и, закрыв лицо рукой, отшатнуться назад. Открыл глаза, и яркий слепящий свет заставил Вадима, прогнуться, закрываясь от невыносимо давящего на глаза освещения руками, издал звук похожий на стон, хрип или попытку кричать. Но светло было не долго. Вадим вновь и вновь проваливался в темноту и возвращался обратно. Сознание играло с ним в странные необъяснимые игры. Ему было холодно, а холод – это одиночество, отчаяние, смерть. Он умирать не хотел, цеплялся за голоса вокруг и за лица, вырываясь из темноты туда, где его называли по имени, где Алиса прикладывала к его голове что-то холодное, приносящее облегчение и покой, утягивая обратно в непроглядную тьму. Он тянулся к Алисе руками, сам, первый раз в жизни безумно хотел дотронуться до другого, вцепиться в неё руками, чтобы видеть её глаза, слышать голос, чувствовать тепло, чтобы и она держала его и не позволяла погружаться в бессознательное. Но не получалось. Пальцы соскальзывали, и не было сил, чтобы просто их сжать. Вадим хотел чувствовать – чувствовать себя живым в здесь и сейчас. Ещё совсем недавно, он даже не задумывался над этим. Не задумывался о чувствах ни о своих, ни о чужих, считал всё это глупостью и пустым. Но пустое, оказалось по ту сторону сознания, в темноте, в небытие, откуда он снова и снова стремительно вырывался на голос Алисы. Она не плакала и больше не кричала, нет. Она звала его по имени, тихо и спокойно, и гладила по волосам. Она дотрагивалась до него, но эти прикосновения не вызывали прежнего отвращения и желания немедленно оттолкнуть, отшатнуться, закрыться ото всех и вся. Вовсе нет. Сейчас он и сам хотел этого касания, хотел тепла и света, вместо расплывающихся перед глазами картинок. Прояснилось всё постепенно. Дыхание стало равномерным, а сердце билось гулко. Звуки вернулись и запахи, и цвета. Медленно открыл глаза, поморгал пару раз, и увидел над собой уставшие глаза доктора Грига.
– Молодец, Вадим, молодец, – с облегчением выдохнул Григ, присаживаясь рядом с Вадимом, проводя рукой парню по волосам. – Ты справился. Напугал ты нас. Как же ты нас всех напугал. Дыши только. Дыши.
Дышать было немного больно, но всё же получалось, что для Вадима было сейчас самым важным. Более или менее придя в себя, понял, что находится в кабинете Фрея. Всё в голове Вадима окончательно перепуталось: город, набережная, нападение неизвестных в балаклавах, странная комната с ещё более странным осколком и тот, кто просил отдать что-то, о чём Вадим уж точно не знал. И холодно. В кабинете было невыносимо холодно. Вадиму с большим трудом при помощи Фрея удалось сесть. Вадим осмотрелся и понял, откуда тянет ледяным воздухом. Все окна в комнате были распахнуты настежь, впуская внутрь холодный ветер и мелкие снежинки. Рядом со столом Фрея сидел Артём, кажется, он был ещё бледнее, чем в том доме, где они совсем недавно нашли Кирилла. Артём с нескрываемой злостью настойчиво монотонно тарабанил по столу кулаком в чёрной перчатке, глядя в никуда, в пустоту.
Вадим поёжился, закрыл лицо руками, согнулся к коленям и застонал: невыносимо болела голова, горели кисти рук, шея и грудь. Он чётко понимал одно: последнее, что было с ним в реальности – набережная и нападавшие. Они были настоящие и живые, и теперь на его руках, шее, кажется лице, ну и далее, настоящие ноющие ссадины и синяки. Тогда что же это была за комната, голос и тот, кто пытался задушить его из осколка.
– Что такое осколки? – с трудом выдавил из себя Вадим, подняв голову и глядя прямо в глаза Фрею.
– Осколки – это есть осколки зеркала Риха, – не отводя взгляда от Вадима, спокойно произнёс Фрей.
– Что это значит, – Вадим осторожно дотронулся пальцами до своего лба, нащупав ссадину и припухлость.
