Мой отец, князь Петр Александрович Ишеев (род.1846 г.), по окончании Морского Корпуса, был морским офицером и служил в Балтийском флоте. Плавал за границей и участвовал в Русско-Турецкой войне.
В царствование Александра II, когда на Черном море строилась Императорская яхта «Ливадия», был назначен на эту яхту ревизором. Весь офицерский состав, во главе с командиром флигель-адъютантом Кроун, и команда, были посланы на яхту из Балтийского моря.
Отец плавал на «Ливадии» и когда они везли Великих князей Сергея и Павла Александровичей, «Ливадия» села на камень, который не был обозначен на карте, и затонула, близь мыса Тарханкут, в Черном море. Никто не погиб, все съехали на берег, где прожили с Великими князьями, в палатках, несколько дней. Командир яхты и отец, стоявший в момент аварии на вахте, были отданы под суд, который их оправдал.
Помню, что в кабинете у отца висела фотография этой яхты, а также рисунок углем, изображавший погоню за «Ливадией» турецкого броненосца и, подожженной русскими, горевшей турецкой фелюги.
По рассказу отца, турецкий адмирал-паша не открывал огня по «Ливадии», желая взять ее, что называется «живьем», как приз. Действительно, сначала броненосец нагонял яхту и с «Ливадии» в бинокль было видно, как турки пили уже шампанское. Но, по приказу командира, на яхте стали жечь все деревянные части, подняли пары до предела, ход прибавился и «Ливадия» благополучно ушла от турок, укрывшись в одном из портов.
Вскоре отец, из-за расстроенного здоровья, получил береговое место в Николаеве, где и дослужился до чина Генерал-майора по флоту.
Здесь, в Николаеве Херсонской губернии, 26 февраля 1882 года, я и увидел свет Божий.
Отец ликвидировал свое родовое имение в Тамбовской губ., построил в Николаеве дома и мы стали старожилами этого города.
О милый, славный, родной город, со своей чудной южной природой: урочищем «Спаек», на берегу широкого Буга, с его парком и «летним дворцом» и изумительным источником питьевой воды, которую «водовозы» развозили в больших бочках по домам.
За «Спаском» тянулось шоссе, пересекавшее, во всю их длину, ближние и дальние «Лески», с лесом акаций. Весной, при сплошном их цветении, «Лески», положительно, выглядели волшебно: точно осыпанные благоуханным, нетающим снегом. Ранней весной мы искали здесь подснежники и лесные фиалки, а осенью грибы.
В «Лесках» было множество ворон, которые страшно портили деревья, и на которых устраивались поэтому, регулярно, охоты. Мы, ребята, были у стрелков «на ролях собак» и на велосипедах свозили им убитых птиц. Убившие наибольшее количество, получали от города призы.
А изумительные фрукты: абрикосы, персики, черешни, крыжовник, смородина, малина, которых было так много в нашем саду. Урожай сада ежегодно, еще с весны, запродавался купцам. Его сторожили наемные люди, поставленные от покупщиков урожая. Но нам не возбранялось есть на месте сколько угодно. В саду была большая цистерна с дождевой водой.
Но, что больше всего запомнилось — это дыни и арбузы, особенно последние. Ничего не может быть вкуснее сочного, холодного арбуза с куском только-что испеченного, еще тепловатого ржаного хлеба.
Арбузы покупали в Николаеве возами. Стоил воз их тогда 2 рубля. Привозили их и сваливали в погреб, как дрова. К столу подавались только отборные, так называемые «монастырские», которые взрезывали тут-же, заставив его предварительно потрещать под нажимом рук того, кто его держал. Так проверялось насколько он созрел. Плохих не ели.