Анна набрала в грудь побольше воздуха, словно бы собиралась прыгнуть в речку с обрыва и резко повернула ключ в замке. Открыть дверь она уже не успела. Кто-то в коридоре так сильно толкнул створку, что та врезалась Анне в грудь, заставляя девушку отшатнуться на несколько шагов.
Отправив Грэйма, Орин не находила себе места. Она металась, как зверь в клетке, принималась то за одно, то за другое, но что-то не давало покоя.
Клинок, лежащий в заветной шкатулке, словно звал ее, манил, уговаривал…
Наконец, она сдалась. Откинула крышку заветной шкатулки и вытащила стилет. Погладила кончиками пальцев блестящее лезвие, осторожно прикоснулась к агритту на навершии. Тьма, заключенная в камень отозвалась на это прикосновение, заволновалась, заметалась в своей темнице, словно бы желала обрести свободу.
— Скоро, — прошептала Орин, рассматривая заветный клинок. — Уже скоро. Осталось совсем немного.
Но тьма не желала ее слушать. Она металась в замкнутом пространстве полукруглого камня, приникала к границе, закручивалась спиралями. Требовала выхода.
Орин вздохнула. Этот клинок достался ей случайно. Сразу, она даже и не подозревала о том, что именно попало ей в руки. И только потом, спустя несколько лет, поняла.
Их было два. Брат и сестра. Выкованные одной рукой, закаленные в одной печи. Даже агритт, используемый в них на самом деле являлся одним камнем, расколотым на две равные половинки.
Разница была лишь только в свойствах. Клинок Орин забирал жизненные силы. А тот, второй, забытый нынче в подземелье, принадлежащем когда-то сильнейшему магу… ему была нужна кровь. Жертвенная кровь.
Орин вздохнула, но вернуть клинок в шкатулку не рискнула. Зажала в руке, испытывая радость и нетерпение от того, что чувствовала под пальцами пульсацию. Клинок очнулся. Он был жив все эти годы, но находился в спячке. Сейчас же… Близость пары, разбудила его.
И он волновался. Трепетал от нетерпения. Просил, нет, даже требовал… обещал исполнения самого заветного желания.
Орин вздохнула и вернулась к своему креслу у камина. Откинула вышитую накидку, под которой была спрятана книга. Та самая книга, из-за которой она и затеяла все это безумие.
Среди невежественных крестьян ходили слухи, что маги ведут свои записи обязательно кровью и только на человеческой коже. Бред. Самый настоящий. Маги, как и все люди, предпочитают писать хорошими чернилами на дорогой бумаге. Книга же, что лежала перед Орин была написана очень давно. Несколько столетий назад, когда магией еще был наполнен воздух. Тогда не было Великого Разлома, не существовало Пограничья, не стоял на страже спокойствия форт Ишар. Мир был другим.
В нем была магия.
Орин вздохнула и перевернула страницу.
Она уже раз сто прочитала описание ритуала, который собиралась провести. Выучила его наизусть. Даже видела его во снах. Но все равно не могла оторваться от ровных строчек, выведенных каллиграфическим почерком, с вензелями и завитушками, не могла не прикоснуться к старым, потемневшим от времени пергаментным листам, обтрепанным по краям. Эта книга манила ее, завораживала. Обещала так много…
Силу…
Власть…
Могущество…
Бессмертие…
Орин ШиМаро магом не была. Она родилась обычным человеком, без малейшей склонности к колдовству. И все свое полуголодное детство завидовала тем, кто мог творить чудеса. Она бредила магическим даром. Мечтала, как однажды сможет и сама творить волшебство. Она прошла долгий путь. Научилась всему, чему только можно было научиться. Творила такие вещи, что даже сама иной раз просыпалась в холодном поту, после очередного ритуала.
Но магия… магии в ней не было. И взяться ей было неоткуда.
Не было надежды, хоть когда-нибудь почувствовать, как это — быть магом.
До того момента, как ей в руки не попали записи полубезумного старика.
Орин закрыла глаза, вспоминая.
«Тогда была осень. Дожди шли уже несколько дней, и в их старом замке, где каждый камешек был пропитано влагой и холодом, гуляли сквозняки. И не было ни одного места, где можно было бы укрыться от сырости и промозглого холода.
Орин кашляла. В груди ощущалась тяжесть, словно бы она проглотила камень, в горле скреблись кошки. Жар не спадал, и она уже почти поверила в то, что жить ей осталось совсем немного. Мать плакала, понимая, что совсем скоро ей придется похоронить еще одного своего ребенка. Отец был равнодушен ко всему — ему не было дела ни до жены, ни до детей. Он был занят тем, что строчил прошения королю, уповая на монаршую волю и требуя облагодетельствовать его род за заслуги славных предков. Дед был единственным, кто хоть как-то обращал внимания на внучку, но лучше бы он совсем забыл о ее существовании. Орин и так было плохо, она то и дело проваливалась в беспамятство, а каждый раз, когда приходила в себя видела сидящего подле ее кровати старого шиисса и слышала его скрипучий голос, повествующий о славных деяниях предков.