— Хочешь, чтобы здесь висел твой отец? — хрипел и плевался желчью в разные стороны бывший вояка, щедро сдабривая речь отборным исконно немецким матом. Смысла этих незапоминающихся слов я не понимал, но интонации говорили сами за себя. — Тогда вставай, — пять или шесть непечатных обращений, — и делай, что приказано!
Ох как мы затрещали-то! Приказано. Ну погоди, гитлеровский жополиз! Я только приду в себя, а там уж и разберемся, кто и что должен исполнять.
Я всегда ощущал в этом крохотном комочке нежности заложенный потенциал, но прежде не догадывался, насколько он неиссякаем. Скулящее хныканье оборвалось на ультразвуке, значит, Астрид совладала с собой, с дрожью в коленях выпрямилась и, вооружившись самым безобидным на ее взгляд орудием, приступила к художественному бодиарту скальпелем по замшелому торсу. Хрумканье рвущейся ткани костюмчика Бэтмена. Чавканье раздираемой плоти. Подобным звукам под силу подстегнуть энтузиазм влюбленных в свою работу мясников. Среднестатистическим же американцам они вряд ли пришлись бы по вкусу. Я, вероятнее всего, принадлежал в третьей категории — равнодушные свиньи, потому что не испытывал в тот момент ровным счетом ни единой эмоции. Заупокойный плач конфетки не вызывал сострадания, хоть я и понимал, каково ей приходится. Резкие и частые вдохи Габсбурга со сдерживаемыми воплями чудились едва ли не естественными. Я просто слушал и кропотливо приводил крупицы сознания в целостность.
— Теперь попробуй это, — вновь вернулся в приподнятое расположение духа Мердок. Его умиротворенный тон подхлестнул мое любопытство, и глаза, в обход подчинению действию мертвой крови, приоткрылись сами собой.
От удивления я вздрогнул, вмиг просек фишку со скрытностью, расслабил напряженные лицевые мышцы и из-под полуопущенных век принялся наблюдать за всем происходящим.
По началу разглядеть что-либо не представлялось возможным. Я слишком долго просидел в плесневелой тьме, оттого зрачки и не могли привыкнуть к безбожно ослепительному свету флуоресцентных ламп. Затем все вошло в норму, а мне выпала честь стать помертвевшим свидетелем жесточайшей расправы над другом. Оторопь берет, когда видишь, каких ублюдков взрастили сороковые годы прошлого века. Эта хренова война…фух, нет в моем разнообразнейшем лексиконе слов, способных достоверно передать наносимые Верджу увечья. На месте груди — сплошная рана, сплетенная из миллиона глубоких порезов, каждый из которых кровоточил по-своему. Из брюшины торчала деревянная рукоятка какого-то инструмента с зазубренными краями. Голова безжизненно болталась на безвольной шее, но он был еще в сознании. Спрятал лицо, чтобы Астрид не видела агонии. На его потерявшую всякий разум 'мучительницу' смотреть не хотелось в принципе. Деморализованная, смертельно напуганная и чуток свихнувшаяся на почве собственной неимоверной душевной боли, она стояла по правую сторону от плеча Джокера, стискивала в синюшных пальцах окровавленный скальпель, таращилась на него, как на врага народа, и беспорядочно шевелила губами. То ли из желания отловить все слезинки, стекающие по обезображенной фиолетовыми отеками коже, то ли шептала бездейственные молитвы, то ли капитально помешалась и сейчас вела светские беседы с более здравым внутренним 'я'. В любом случае потусторонний блеск ее здорового глаза навеял мне мысль поторапливаться с 'оживлением' тела, иначе нашу дебильную дружбу продолжать придется в застенках психиатрической лечебницы.
Дедуля тем временем совершенствовал образ жертвы аборта с помощью щипцов, коими неспешно и с выписанным во всю рожу удовольствием срывал ногти с обездвиженной руки Верджила. Если бы пупсика не оказалось поблизости, комнату заполонил бы рев такой силы, что хоть диктофон доставай, а после толкай запись производителям сигнализаций. Однако дружище молча терпел экзекуцию.
Впрочем, вскоре личное участие в истязании Мердоку наскучили. Он передал клещи лапусе и в предвкушении следующей порции обоюдной боли сладкой парочки уселся в 'портере'. Астрид рухнула на пол перед ногами своей второй половинки, уцепилась свободной от инструмента ладошкой за изуродованную кисть и с воем обезумевшей тигрицы примерилась кусачками к ногтю среднего пальца. Кульминацию и развязку сего ужаса я предпочел пропустить, поэтому скосил взгляд вниз и сосредоточенно уставился на клинки, обрамляющие шею. И как умудрился позабыть о том, что их слегка расслабили? Видимо, для того, чтобы я, пребывая в затяжной стадии прострации после приема внутрь гадливого пойла, нечаянно не срезал себе голову по доброй воле. Хитроумный механизм из двух перекрещенных между собой сабель внушительной остроты претерпел следующие изменения. Если в прошлом я пробовал разжать их спереди — они сходились сзади, и наоборот. Теперь же передние основания лезвий просто лежали друг на друге, а жестко связывающая их пружина исчезла. Получается, вероятность выскользнуть из этих поистине смертельных объятий невредимым резко возрастет, коли я умудрюсь исполнить молниеносный финт с рывком вперед.
