- Сдать хочу фатеру, - сказал Борисыч, почесывая лысину. - Я, мать его, один хрен, в Павловске живу... Воздух, етти ее налево, огород... А в городе мне тоскливо. Комната от жены осталась, царствие ей небесное... Так я там как заночую, так обязательно нажрусь. А как нажрусь, так на работу не выйду. Одно расстройство. Опять-таки, сдать кому ни попадя - боязно. Такой народ ушлый... Засрут комнату. А она от жены, все-таки... Хочу в порядке содержать жилище. Память.
Сказавши многозначительно про "память", Борисыч выпил еще полстакана и вопросительно посмотрел на Огурцова.
- Не надо никому? Хорошим людям за дешево сдам.
- "За дешево" - это за сколько? - спросил Леков.
- А это смотря кому. Ежели тебе - так договоримся.
- Хм... А соседи?
- А соседей, почитай, что и нету вовсе. Парень один жил, так сел. Подрался по пьяни... Сидит теперь.
- Так если сидит, у него жилплощадь отобрать должны. По нашим советским законам.
- Не-а. На мать комната записана. На мать его, - уточнил Борисыч. - Так что дверь закрыли и все. Считай, отдельная квартира теперь. Живи - не хочу.
- Хочу, - сказал Леков. - Хочу. А где комната-то?
- На Бассейной. В районе Софийской.
- А дом?
- Девятиэтажка. Панельная. И телефон есть.
- Ну, супер. Оля, это просто супер. Значит, о цене договоримся?
- Да, раз хороший человек, конечно, сговоримся... Плесни-ка еще..
Борисыч протянул Лекову пустой стакан. Сделка состоялась.
Через два дня Ольга и Леков переехали на новое место жительства. Стадникова, впрочем, несмотря на то, что уже довольно давно была известна в своем кругу как "девушка Лекова" до сих пор не знала, где прежде жил ее любимый.
Леков никогда не говорил о доме, где он, как принято говорить, "вырос". О его родителях, близких, родственниках, о его детстве, школьных годах, его семье Стадниковой не было известно ничего. Она несколько раз пыталась вывести Лекова на эти темы - женское любопытство брало верх - но Леков либо отшучивался, либо просто делал вид, что не слышит вопроса. Либо - либо просто подходил медленно, как он умел, выдерживая длинную паузу перед тем, как начать расстегивать ее джинсы... И было уже не до вопросов.
Леков появлялся неожиданно и когда ему заблагорассудится - он мог просто встретить Стадникову в тот момент, когда она выходила из магазина с сеткой, набитой продуктами - как он мог догадаться, что она окажется именно в это время именно в этом магазине - одному Богу известно. Первое время Ольга удивлялась, потом, привыкнув, перестала. У Лекова были, вероятно, свои и, вероятно же, метафизические источники информации о Стадниковой.
Они проводили дни и целые недели, ночуя по квартирам друзей и знакомых, благо, у Лекова их было бесчисленное множество, да и Стадникова считала себя человеком вполне коммуникабельным и на одиночество не жаловалась никогда. Однако, сколько ни было у нее друзей и подружек, количество "вписок", то есть, мест, где можно погостить и переночевать, а, при случае, если обстоятельства сложатся благоприятным образом, и пожить несколько дней, поражало Ольгу.
Ей иногда казалось, что Леков знаком едва ли не с каждым жителем города - он общался с мужиками, толкущимися возле пивных ларьков как со старыми знакомыми, которые просто слишком давно расстались и подзабыли друг друга так иногда бывает с одноклассниками которые в пору ученичества не очень между собой дружили, а через двадцать лет вдруг встретились и с трудом узнали друг друга - путая имена, фамилии и годы, но подсознательно понимая, что встретившийся человек - не совсем чужой. И, как оказывалось, многие из них, суровых любителей дешевого пива таковыми и являлись. Другие просто шли на контакт с Лековым так, словно он работал на том же заводе в соседнем цеху.
Он знал всех, как, по крайней мере, казалось Ольге, авангардных, "подпольных" писателей, художников, музыкантов, артистов, непризнанных гениев режиссуры, кинематографистов, снимающих на 8-ми миллиметровой пленке шедевры "параллельного кино". Не все из них его любили, многие просто терпеть не могли, однако - знали же, знали.
И даже степень неприязни, которую вызывал Леков у вполне уважаемых и известных всей полуподподпольной художественной общественности фигур вызывала у Ольги уважение к беспечному и поплевывающему на оскорбления возлюбленному.
Возлюбленный и правда поплевывал на грязные полы крохотных комнаток мастерских, в которых ютились непризнанные гениальные художники, хлопал железными воротами секретных объектов охраняемых непризнанными гениальными музыкантами, философами, поэтами и, игнорируя злобное шипение заросших густым волосом творцов, спокойно шел в другие мастерские, сторожки, котельные, коммунальные клетушки где его принимали с радостью, заставляли петь, угощали портвейном и марихуаной, оставляли на ночлег такие же с виду обросшие бородами и "хайрами" поэты, музыканты или художники.
