— Я буду называть тебя Куш Михал — Птица Михал[254], потому что поешь ты хорошо, сладко. Но ты храбрец! Когда-нибудь назовут тебя Михал Гази — воин Михал… А теперь пой!.. — Осман приподнял руки и повёл ладонями перед лицом своим…
Михал запел песню:
Михал спел ещё несколько песен…
— Утешил меня, утешил… — говорил Осман. — Ложись, не так много ночи осталось для сна. Летит время, летит… А в детстве какое медленное было… Ты ложись… И я буду спать…
Осман растянулся на ковре, подложив под голову подушку. Рядом прикорнул Михал; он спал на боку, крепко, как ребёнок, и откинув по-детски широко руку с раскрытой ладонью…
Утром Осман созвал акынджилер и вывел к ним Михала.
— Это храбрец! — крикнул Осман. — Разве мы такие, как в Эски Шехире или в Инёню? Разве мы казним храбрецов?!
И все откликнулись единым хоровым:
— Не-ет!..
— Я решил отпустить этого храбреца! Он теперь — мой ортак, наш товарищ! Кто против моего решения?
Все одобрили решение Османа, принимали его водачество…
Осман возвратил Михалу воинское снаряжение и оружие. Конь Михала был убит. Осман велел дать ему коня…
— Где твои люди?
— Со мной были три человека, они убиты в битве…
— Надо бы дать тебе провожатых.
— Не надо. Я хорошо знаю дороги здешние.
— Ты храбрый парень! Жди меня у себя в Харман Кая! И помни об Ине Гёле!..
С этими словами Осман проводил Михала.
Затем оставил Гюндюза и часть людей в крепости, а сам вернулся в становище.
В становище пришлось вытерпеть отчаяние Тундара и его жён, матерей его погибших сыновей. Но Осману теперь казалось, будто всё это никакого отношения к нему не имеет. Он не чувствовал себя жестоким; у него просто не осталось времени на сочувствие, на отчаяние, на притворство… Одна из жён Тундара пыталась поднять людей против Османа и его братьев. Но никто в этот раз не поддержал её. Все были удовлетворены добычей. А Сару Яты ещё и подзуживал втихаря:
— Будем слушать бабу! Баба нами править будет!..
Осману хотелось увидеть Мальхун, обнять её… Но она, как и полагалось молодой жене, не показывалась, ждала супруга в свадебной юрте. Не вышла и мать. По обычаю, сын, вернувшийся с победой, сам должен был идти к ней. Только воспитательница-кормилица обнимала Османа, счастлива была видеть его живым. Но обеспокоило Османа отсутствие Эртугрула. Где отец?
Меж тем, все радовались тому, что теперь у рода Эртугрула есть крепость. Иные даже и не разбирали, что это такое — крепость! А просто решили, что теперь будут богатеть, жить хорошо…
Осман хотел увидеть отца и боялся увидеть его. Он при отце не смог бы притворяться. Вспомнил, как в детстве отец был для него самым близким… А теперь этот парнишка, Михал, был Осману ближе… Отчего? Осман понимал, отчего это! Прежде ему нужен был добрый совет, поддержка, наставник. А теперь возникло стремление самому поддерживать, давать добрые советы, наставлять… Он по-прежнему любил отца, но теперь не знал, каким будет с ним, как заговорит…
Осман стоял в толпе, о чём-то спрашивали его, шумели… Протиснулся Сару Яты:
— Отец ждёт тебя…
Расступились, пропустили Османа. В юрте отца он, войдя, огляделся, не тотчас увидел Эртугрула. Тот лежал на постели, покрылся одеялом с оторочкой лисьей. Осману вдруг почудилось, будто давным-давно не видел отца. Так осунулся отец. Приподнялся, подпёр щёку ладонью, но лёг снова… Осман позабыл о своих прежних мыслях и ощущениях, бросился к отцу, припал на колени у постели…
— Что с тобой, отец?!..
Осман не ожидал увидеть отца таким. Готовился к мучительному разговору; решал для себя, что скажет… Нет, не хотел притворяться, но знал, что откровенным с отцом не будет. И ни с кем… Но все эти муки решения оказались напрасными. Теперь Осман не сожалел отца, нет, но только одного хотел — чтобы отец снова сделался здоров!.. А Эртугрул уже отдалился и от любимого сына, и от всей жизни. Прохрипел:
— Болен я…
— Молчи, молчи! — закричал Осман. — Береги силы!..
Он оставался у постели отца одну седмицу, ходил за больным, не чураясь грязной, чёрной работы. Отец молчал, тяжело дышал… Не отвечал на призывы Османа, который в отчаянии звал его, умолял сказать хоть слово… Эртугрул смотрел диким, отчуждённым от всего вокруг взглядом, глаза его сильно запали… Осман не сомневался в том, что болезненное состояние отца вызвано известием о казни сыновей Тундара… Отец обо всём догадался!.. А может быть, и нет. Отец ведь всего лишь человек! Незачем воображать, будто отец одарён сверхъестественным чутьём, догадливостью сверхъестественной. Отец всего лишь человек… Но теперь с отцом нельзя было говорить, отец не мог ответить. Но ведь отец и прежде болел… Но пусть отец не умирает!.. Осман гнал эту мысль о смерти отца, но уже знал, что отец умрёт…
Эртугрул велел сыну:
— Приведи мать… — И голос был хриплым и страшным…
