На следующий день собрание отказалось предоставить королю абсолютное право вето на принятие законов и предпочло так называемое «отлагательное вето» (673–325). Оно давало королю право откладывать введение в действие декрета на три двухлетних срока. В результате голосования выяснилось, что около 220 депутатов не хотели, чтобы король имел право вето в любом виде. Отказ предоставить королю абсолютное вето сделал Национальное учредительное собрание единственным выразителем общей воли нации и доминирующим институтом в правительстве. Хотя король все еще мог откладывать принятие законов, и хотя шесть лет были вечностью во время революции, Национальное учредительное собрание быстро развивало понимание разработки конституции, которое закрепляло за собой нечто похожее на абсолютную власть. Многие члены собрания теперь считали, что оно обладает полным и абсолютным правом переделать все французское государство, включая вопрос о том, должна ли быть монархия. Кризис 5–6 октября, когда народ пошел на Версаль и вернул короля в Париж, привел эту новую теорию в соответствие с политической практикой. С этого момента и до завершения работы над новой конституцией, ратифицированной 3 сентября 1791 г., ассамблея создавала структуру правительства по частям. В этот период большинство политических решений принималось бессистемно, что подчеркивало противоречие между более или менее демократической ассамблеей (все еще скомпрометированной присутствием сотен дворянских и клерикальных депутатов) и монархом, который, хотя теперь почти лишенный легитимности, осуществлял большую повседневную власть над делами правительства.
Еще одну проблему представляло само население. Несмотря на то что Декларация прав предоставляла полное политическое равенство всем гражданам, депутаты создали избирательную систему, которая резко ограничивала избирательные права.
В то же время большинство депутатов считали, что массы еще не способны правильно отличать интересы народа от собственных интересов и поэтому не могут ни действовать добродетельно, ни распознавать добродетель в тех, кто может представлять их интересы. Однако большинство депутатов считали, что народные массы еще не умеют правильно отличать интересы нации от собственных корыстных интересов и поэтому не могут ни поступать добродетельно, ни распознавать добродетель в тех, кто может представлять их в собрании. Избирательные права по новой конституции предоставлялись только тем, кто был готов к этой ответственности; для них политическая практика должна была отточить понимание добродетели.
При таком понимании временные ограничения избирательного права не совсем противоречат теории Руссо. Хотя эти ограничения казались несовместимыми с концепцией добродетели как врожденного качества простого человека, которое неизменно проявляется в политических действиях, депутаты могли объяснить отсрочку в предоставлении избирательных прав затянувшейся социальной коррупцией старого режима. Революционная социализация и воспитание впоследствии очистят народ от этой порочности и позволят проявиться в политике его врожденным добродетелям. По крайней мере, некоторые приверженцы принципов Просвещения ожидали, что это очищение займет много времени. Сторонники Руссо предполагали, что этот период будет гораздо короче, а впоследствии и вовсе отсутствовать. Хотя Декларация прав человека и гражданина украсила преамбулу конституции 1791 г., созданная ею система управления была компромиссом, который не устраивал практически никого. С одной стороны, депутаты, выступавшие за республику, в которой не было бы места монарху, тем не менее, очень неохотно открыто выступали против созданной конституционной монархии. Их число неуклонно росло вместе с их недовольством. С другой стороны, конституционная монархия, возведенная Конституцией, наряду с ликвидацией дворянских привилегий и титулов, оттолкнула тех депутатов, которые предпочитали возврат к старому режиму. Прагматизм для них был так же неприемлем, как и для республиканцев. После многообещающего начала с Декларацией прав Национальное учредительное собрание в итоге создало государство, которое мало кто мог поддержать. Ни любимая, ни почитаемая, «Конституция 1791 г. так и осталась бумажкой, представляющей интерес скорее для ученых и экспертов, чем для народа». Когда 14 сентября Людовик XVI предстал перед собранием, чтобы дать свое согласие на принятие новой конституции, депутаты отказались встать, как того требовал королевский протокол. Когда король заметил, что все они остались сидеть, он прервал свою речь и неловко сел сам. Его явное смущение подтвердило, что социальная база монархии несовместима с руссоистской установкой на отмену корысти и ликвидацию социального неравенства.