Конституционный конвент часто сталкивался с неустранимостью «интерэстетов», обусловленных различиями в занятиях граждан, политической экономикой нескольких штатов, разными режимами труда в отдельных регионах (главное, их относительной зависимостью от рабства), вложениями элит в ценные бумаги и деньги Континентального конгресса, культурным наследием народа (особенно его знакомством с формами английского правления). Но было и много других вопросов, по которым они имели совершенно разные представления о том, что должен и чего не должен разрешать новый договор. В результате обмен мнениями между делегатами в первые недели работы съезда часто принимал форму бескомпромиссных позиций, которые, казалось, полностью отрицали возможность найти общий язык. Спустя чуть более месяца бесплодных дебатов Джордж Вашингтон признался Александру Гамильтону: «Я почти отчаялся увидеть благоприятный исход работы конвента и поэтому раскаиваюсь в том, что принимал какое-либо участие в этом деле».
Хотя интересы государств и делегатов (индивидуальные и коллективные, как имущественной элиты) во многом определяли ход обсуждений, вопросы, которые им приходилось решать, зачастую косвенно указывали на то, где, по их мнению, должны находиться суверенитет и легитимность. Суверенитет и легитимность — не пустые категории, поскольку они предполагают интерпретационный перевод того, где и как на практике, а значит, и в теории, должна быть закреплена воля народа. Например, от того, как определяются выборы, избирательное право и представительство, зависит, как будет пониматься воля народа и как она будет действовать на политические институты. Эта концепция и ее действие, а также порождаемая ими политическая практика определяли, где будет создаваться легитимность; эта легитимность, в свою очередь, являлась основанием для суверенитета. Во время дебатов о том, должно ли представительство в Сенате основываться на относительной численности населения или, наоборот, на равном распределении между штатами, Джеймс Уилсон из Пенсильвании задал вопрос: «Можем ли мы забыть, для кого мы формируем правительство? Для людей ли, или для воображаемых существ, называемых штатами?… Мы говорим о штатах, пока не забываем, из чего они состоят». Гамильтон высказал ту же мысль, утверждая, что «права народа» составили штаты, которые в результате оказались не более чем «искусственными существами, вытекающими из состава».
Мэдисон решительно отвергал идею о том, что штаты «обладают основными правами суверенитета», и утверждал, что они «должны быть поставлены под контроль общего правительства — по крайней мере, в той же степени, в какой они ранее находились под контролем короля и британского парламента». (Учитывая историю взаимоотношений между колониями и материнской страной, такая параллель может показаться не совсем удачной). Выступая за равное представительство штатов в Сенате, Лютер Мартин из Мэриленда предлагал совершенно иное понимание суверенного статуса штатов, утверждая, что революция привела их «в естественное состояние по отношению друг к другу» и, как следствие, они «как индивидуумы, были одинаково суверенны и свободны». Именно так, по его мнению, штаты вошли в Конфедерацию, и именно так они должны были поступить, внося изменения в свой взаимный договор друг с другом.
Что касается этого договора, то в условиях фронтира понятие «естественное состояние» стало для поселенцев вполне осязаемой реальностью. Например, когда армия Конфедерации попыталась выдворить поселенцев, переправившихся через реку Огайо вопреки запрету на вторжение на индейские земли, один из поселенцев публично заявил, что «все люди, согласно любой конституции, принятой в Америке, имеют несомненное право проходить в любую свободную страну и устанавливать там свою конституцию», а затем отрицал, что Конфедерация имеет право препятствовать осуществлению этого права. Такая позиция сочетала в себе представление о «естественном состоянии» и отрицание суверенитета Конфедерации (даже несмотря на то, что последняя якобы «владела» землей). Кроме того, она неявно отказывалась признать сложную реальность, заключавшуюся в том, что индейские племена как фактически владели этой землей (что противоречило утверждению Конфедерации о праве собственности), так и представляли собой ранее существовавшую политическую организацию (что противоречило позиции поселенцев о «естественном состоянии»). В этом отношении концепция природного состояния на границе упрощала и усиливала претензии первоначальных (белых) поселенцев. В несколько ином смысле эта же концепция способствовала очищению, упрощению и расширению того полотна, на котором были написаны конституции отдельных штатов и страны.