– Контрабанда, – прошамкал он, поддернув черный нарукавник.
Бумажник барона чудом не потерялся во время недавних приключений. Я заблаговременно переложил его из старой шинели в новую – помимо денег в нем хранилось удостоверение – и сейчас высыпал на прилавок все до последнего рейхспфеннинга. Забрал хрустящий бумажный пакет с нацистским орлом с одной стороны и черно-белым портретом Гитлера с другой и вышел из тесного помещения.
К десяти утра улицы заметно оживились. Появилось больше машин, по тротуарам бегали дети, подростки кучковались у фонарных столбов, дымя одной папироской на всех. Почтенные фрау спешили в магазины отоварить оставшиеся карточки. Не менее почтенные бюргеры торопились по делам, неся в руках портфели или свернутые в рулон газетки. Из казарм на перекрестки выползли военные патрули. Офицеры проверяли у горожан документы, солдаты молча глазели по сторонам, вздыхая, как лошади, и топча наметенный ночью снег шипованными подошвами.
За квартал до особняка навстречу мне проехал черный «мерседес» с затемненными стеклами. Я горько усмехнулся, подумав, что в нем наверняка везут в тюрьму выявленного гестаповцами противника режима.
Со скоростью сорок километров в час «хорьх» вкатился на площадь. Сделал «круг почета», следуя указаниям дорожных знаков, завернул за угол особняка, рыкнул мотором напоследок и затих. Перегнувшись через спинку водительского кресла, я взял с заднего сиденья пакет с гостинцами, запер дверь машины и через минуту поднялся на крыльцо ставшего на время родным для меня дома.
Я по-тихому вошел в дверь и сразу почувствовал тревогу.
В углу валялась пустая вешалка, на полу виднелись следы армейских сапог и густой веер из красных клякс. Кое-где гипсовая лепнина оказалась сбита со стен и растоптана в крошево. Шелковая драпировка была местами изрезана.
– Отто!
Я вздрогнул, повернулся на голос и увидел Шпеера в дверях кабинета. Тот стоял со скрещенными на груди руками, привалившись плечом к косяку. На левом запястье тускло поблескивал серебром тот самый браслет с черепами.
– Не ожидал меня увидеть? А зря! Фюрер велел следить за тобой, вот я и слежу.
– Вижу, как ты следишь, – пробурчал я и кивнул на испорченную стену: – Твоя работа?
– Ну что ты, Отто. Нет, конечно. Это девица во всем виновата. Одного храброго немецкого солдата лягнула. Другого укусила. Третьему головой нос разбила, бедняга чуть в крови не захлебнулся. Строптивая она у тебя. – Шпеер покачал головой. – Просто жуть. А что ты в дверях стоишь? – Он отделился от косяка и, улыбаясь, развел руки в дружеском жесте: – Проходи, чувствуй себя как дома.
– Я и так у себя дома, – сказал я и с огромным удовлетворением отметил, как с самодовольного лица оберфюрера сползает идиотская улыбка.
В кабинете от прежнего беспорядка не осталось и следа. Ящики были задвинуты в стол, мебель расставлена по местам, книги вернулись на полки громоздкого шкафа. Будто и не было обыска и сожженных тетрадей барона. Даже гора пепла исчезла из камина, в котором опять полыхал огонь. Чудеса, да и только!
Я поставил на стол шуршащий пакет, достал бутылку шампанского, конфеты. Скинул шинель на спинку кресла у камина, сверху пристроил фуражку, пригладил волосы. Интересно, зачем Шпеер снова пришел?
– Сванхильда дала ключи. Сказала, чтобы я все здесь подготовил к ее приезду, – ответил Макс на невысказанный вопрос. По лицу догадался, что ли?
– Хм! И давно ты у моей жены на побегушках? – Я взял шампанское, зашуршал желтой фольгой, срывая защитную упаковку с горлышка. – Будешь?
Макс, проигнорировав первый вопрос, прищурился, читая этикетку:
– «Вдова Клико»?! – Он причмокнул губами, покачивая головой с видом знатока. – Хороший выбор. Где взял?
– Где взял, там уже нет. – Я скомкал обертку и бросил золотистый шарик в огонь. – Так ты будешь или как?
– Конечно, буду! Что за вопрос? А ты, я вижу, балуешь польскую шлюшку. Она в постели хороша, да? Лучше Сванхильды?
– Тебе какая разница? Или ты уже попробовал мою жену? – Я поставил пока еще не открытую бутылку на стол, распечатал коробку конфет. Внутри под тончайшей пронизанной паутинками прожилок белесой бумагой в фигурных гнездах лежали двадцать «морских ракушек» из темного и белого шоколада. – Принеси бокалы. Знаешь, где их взять?
– Не беспокойся, знаю. А с твоей женой у меня ничего не было и быть не могло. Она, как любая порядочная немка, хранит верность супругу.
Я усмехнулся, вспомнив оргию в храме, но Шпеер этого не видел, поскольку в это время выходил из кабинета.
Макс вернулся с двумя тонкостенными бокалами, поставил их на край стола, подвинул ближе ко мне. Я ослабил проволочную петельку мюзле, с легким хлопком достал пробку, разлил шипучее вино по бокалам. Струйки пузырьков побежали со дна, исчезая в оседающей шапке пены.
Указав гостю взглядом на его бокал, я поднял свой и спросил:
– За что пьем?
– За успех! – громко объявил Шпеер и сделал большой глоток.
Я пригубил шампанского и, любуясь бегущими пузырьками, задал еще один вопрос:
– За успех чего, если не секрет?
Шпеера сразу как будто подменили.
