Через десять минут он наконец выдохся и тупо уставился на свою разрушительную работу. Он сорвал дубовый плинтус внизу и пробил несколько больших воронок в оштукатуренном гипсокартоне. Его насильственные увечья выявили только старую изоляцию и несколько случайных мышиных какашек, брошенных вдоль шпилек и перекладин. И угадайте, что? Верно. Ни одного долбаного паука!
Чак, спотыкаясь, вошел в ванную и проглотил пару таблеток "Тайленола" от слепящей головной боли.
Он устало приготовился ко сну. Он разделся, голый залез в кровать и выключил лампу на прикроватной тумбочке. Ему не хотелось больше ждать Бонни. Она, скорее всего, все равно разбудит его в полночь, своей маленькой порочной манерой. Не то чтобы ему очень хотелось потакать ее чувствам сегодня вечером. Дневные занятия в значительной степени опустошили его.
Он глубоко вздохнул и устроился между прохладными простынями, надеясь, что скоро наступит сон. Он оставил боковое окно открытым. В ту ночь было прохладно, но приятно. Звук сверчков и поезда, идущего на юг, погрузили его в легкий сон.
Час спустя Чака внезапно разбудила пружина, ударившая его прямо в поясницу.
- Проклятый матрас! - прохрипел он.
Ему удалось найти более удобную позу, но ненадолго. Еще две пружины торчали вверх, толкая его в левую лопатку и правую ягодицу.
- Что, черт возьми, здесь происходит? - спросил он у темноты, затем внезапно задержал дыхание.
Он чувствовал, как матрас слегка двигается под его весом, чувствовал, как что-то яркое и живое шевелится у его тела, отделенного только тонкой прокладкой из пеноматериала и тканью. Его обнаженное тело покалывало мурашками, и он чуть не вскрикнул, когда из-под покрывала эхом отозвался громкий треск гниющего матраса.
Почти боясь пошевелиться, Чак потянулся к фонарику, стоявшему на тумбочке. Он щелкнул светом, приподнял одеяло и в ужасе посветил лучом в изножье кровати.
Огромным, неописуемым потоком коричневые пауки извергались из трещины в старом матрасе. Он хотел закричать, хотел спрыгнуть с прохладного постельного белья, но не осмелился. Он не осмелился издать ни звука или пошевелить мускулом. Он выронил фонарик и с ужасом ощутил, как эти крошечные мерзости пляшут у него на лодыжках.
Подобно набегающему приливу, пауки надвигались на него коричневыми волнами, покрывая его ноги, пах, плоский живот. Он мог только лежать и дрожать, когда они полностью накрыли его, занимая каждый доступный дюйм обнаженной плоти, каждый из которых претендовал на свое личное место.
Когда сводящее с ума щекотание крошечных ножек перестало распространяться по его коже, Чак лежал в напряженном ожидании.
Сигнал. Именно этого они и ждали. Когда последний "скрипач" занял свое место, связь была завершена. Словно по сигналу из какого-то высшего состояния сознания, они все начали кусаться, накачивая каждую пору мерзким ядом своих желез. Тело Чака яростно дернулось в агонии, его нервную систему пронзили тысячи раскаленных добела игл. Но это было только на секунду. Убивающий эффект яда подействовал быстро, погрузив его в милосердный паралич.
Затем они снова двинулись в путь. Пробегая по его волосам, вторгаясь во все отверстия его тела; его уши, его носовые ходы, зияющая пещера его рта застыли в последнем безмолвном крике. Они протиснулись мимо расслабляющихся мускулов его прямой кишки и помчались через запутанный лабиринт кишечника. Взвод пауков вошел в отверстие на кончике его пениса и прошел через канал ствола, маршируя к теплой детской его мочевого пузыря.
Постепенно один за другим они начали селиться в своем новом доме.
Мимолетный свет фар пронесся мимо окна спальни, когда на подъездную дорожку въехала машина. Внезапное свечение осветило картину, висящую на дальней стене... картину, которая, как мог покляться Чак, раньше там не виселa. Это было самодовольное лицо тети Милли. Выцветшая черно-белая фотография с извивающимися в рамке коричневыми паукaми-отшельникaми.