Этические воззрения Бертрана Рассела.
Бертран Рассел
§1
Думают, этика рассматривает вопросы: как себя вести да: чего нельзя делать. Словно бы занята была поступками. Отличением правильного да негодного поведений, чтобы человеку направлять его деяния. Так усматривать этику — признавать её дисциплиной практической, противоположной теоретическим. Которые две разновидности непересекаются. Этика суть одно, а наука — другое.
Подобный взгляд ущербный вдвойне. Прежде всего, не замечается, что в этике, пускай даже касательно поведения, но выискивают истинные высказывания. Подобно тому, как ищут истинные высказывания касательно кислорода либо свойств умножения. Целью здесь отнюдь не поступки, но суждения про поступки. Которые не практичнее суждений о газах. Нельзя же ботанику считать овощем, а зоологию — животным! Так этика не что-то вне науки, но просто лишь одна из наук.
§2
Во-вторых, область этики так ещё неоправданно сужается. Когда моё поведение кем-то направляемо в сторону, к примеру, необманывания либо некраденья, спросить: а чего ради? мне полное право. Подразумевая не столько поведение, сколько результат. Моралисту придётся пускаться в рассуждения, что честными поступками крепимы доверие, дружба, бизнес-отношения; что так обществу процветание и т. д. Если спрошу, ради чего мне носиться с обществом и дружбой, моралисту придётся рассказывать, якобы дружба с общественной достаточностью — вещи хорошие сами по себе, что так я стану счастливым, а счастье тоже хорошо. Спрашивая снова: ради чего? моралиста разозлю. Разозлится вследствие когнитивного диссонанса: с одной стороны, истинное высказывание всегда обосновано; с другой — обоснование, которое привёл, очевидно настолько, что спрашивать обоснование обоснованию можно только желая поспорить. Второе соображение, может, и справедливо, но точно не первое. В обычной жизни радичегокают единственно неубеждающиеся. Где нету сомнения, нет и вопросов. При радичегоканье выражается право получить ответ рациональный, вне которого наставление смотрится неразумным. Что так считать ошибочно, понятно, когда радичегокать усиленнее.
Дело мыслителя — коллекционировать обоснования до предельно достижимого. Которое тоже должно вытекать из чего-то. Очевидно, что суждения доказуемы только другими суждениями, поэтому доказательства начинаются с допущения. Поскольку любое следствие не убедительнее посылки, доказуемое не убедительнее оснований, признанных очевидными. В этике, спрашивая, ради чего поступать именно так, ответы перерадичегоканы до таких обоснований, что дальше радичегокать уже невозможно: настолько всё показалось очевидным, элементарным и никаких обоснований далее не допускающим.
§3
Получается, заставляя моралиста дать обоснование рекомендуемому поведению, подразумеваем уже нечто, выходящее за пределы поведениия: последствия. Хорошие либо ненаихудшие. Получается, все рассуждения касательно поведения подразумевают исследование, чт'o такое хорошо, чт'o такое худо. Поступая хорошо, не считаем это самоцелью, но надеемся на другое, что хорошо само по себе. Понятно, что поступковедению предшествует исследование хорошего самого по себе. Только после которого можно разрабатывать правила поведения. Этике без теории хорошества-плоховатости никуда. Этика больше не учение о поступке.
Отсюда первый шаг — определиться, чт'o такое хорошо, чт'o такое плохо. Только после чего можно рассуждать о поведении. Рассуждать, насколько верный поступок умножает хорошее — сокращает плохое. Здесь, аналогично любой философии, за вводным анализом идёт усложнение неопределимых элементарностей, недоказуемых очевидностей. Догматизма нет, ибо в основе подсознательно принятое. После придирчивого разбора догматизма меньше, чем если бы держались интуитивно.
§4
Думаю, как и все, что представления про хорошество-плоховатость имеются у каждого. Представления простейшие, все прочие суть их усложнение. Подобные категории не пояснимы через остальные. Когда спрашивают: что такое хорошо?, дать определение вербальное наподобие ответа на вопрос: что такое прямоугольник? нельзя. Нужно наводить описанием. Которое в определения не сгодится, но воображение простимулирует и вызовет идею нужную. Так и дети научаются цветам: это красная книга, произношу: красное — ребёнку думется, что книга тождественна красноте. Но показываю красный цветок и красный мяч, и т. д., говоря: красное. Вот идея красноты ребёнку внушена. Хотя сама на подыдеи не разложима.
