Совершенно иные мотивы его поведения при общении с мужчиной. На мужчину образ отца полностью не переносится, переносится только некоторая ролевая составляющая, включающая механизм конкуренции с отцом. Другими словами – мужчина, появляясь рядом, провоцирует Алексея на то, чтобы выдавать свои суперменские галлюцинации за события, произошедшие в реальности, – для того, чтобы ощутить свою силу и социальную значимость… Чтобы самому поверить, что он тоже существует на свете и имеет значение для мира вокруг него. Разрушая в своих фантазиях этот мир, он стремится таким образом преодолеть свою исключенность из него и избавиться от ощущения социального небытия…
Социальная невостребованность – еще одна причина того, что Алексей искренне считает именно себя виновником катастрофы…
Но, пожалуй, достаточно и уже сказанного. Надо заметить, психология часто изъясняется таким сухим, скучным, совершенно безэмоциональным языком. И слава богу! Иначе она стала бы слишком привлекательной для массового паломничества в психологи. Каждый считал бы себя психологом, который вправе рассуждать о человеческой психике и психических болезнях, ставить диагнозы, назначать методы лечения и раздавать налево и направо ярлыки – «псих», «невротик», «истеричка», «шизофреник» и еще массу таких же узкоспециальных психиатрических терминов, которые почему-то в обыденной речи встречаются гораздо чаще, чем, скажем, в специальных журналах по психологии и психиатрии… Примерно так же, каждый в России считает себя политологом и имеет свое представление, как управлять этим государством… И управляет им. В своих мечтах, конечно… Так и Алексей – достигал в своих фантазиях того, чего не хватало ему в жизни. Собственной значительности, уважения, силы и любви…
Конечно же, мы с Фимой постарались как можно убедительней обставить вывод – Алексей Гмыза живет лишь в мире своих фантазий, реально он не представляет абсолютно никакой опасности. Он, напротив, сам постоянно подвергается опасности, полностью уходя в мир своих грез и переставая воспринимать временами внешний мир. В такие моменты он просто не осознает, что с ним происходит. Он перестает двигаться, становится абсолютно пассивен и может не заметить любого действия, произведенного в этот момент над ним, даже самого интенсивного… Например, может не заметить, как его собьет автомобиль… Ему может представляться в этот же момент, что он сам уничтожает этот автомобиль – сбрасывает его в пропасть, например, или, там, расплавляет его своим взглядом… Жизнь таких людей без помощи и присмотра врачей и близких всегда заканчивается трагически… Впрочем, я сильно сомневаюсь, чтобы у Алексея Гмызы могли быть близкие люди…
Ефим, едва мы закончили составление текста интервью, помчался к телефону, передавать его в редакции «Известий» и газеты «Мир катастроф», с которыми он сотрудничал, а я вернулась к своим, чтобы доложить Григорию Абрамовичу, что его приказ-намек выполнен. Но меня ожидал, как выяснилось, еще один сюрприз, который заставил забыть и об Алексее Гмызе, и о связанной с ним версии, тем более что Абрамыч сказал мне, что на его взгляд того, что мы с Фимой соорудили, вполне достаточно, чтобы эту версию уничтожить…
Майор сказал мне, что несмотря на то, что официально об этом нигде не сообщалось, практически каждый в Булгакове уже знает, что помощник капитана теплохода «Сергей Есенин» Васильев покончил жизнь самоубийством. Он якобы повесился в гостинице «Волна» в номере, где его содержали под охраной, размотав бинты, которыми была зафиксирована его сломанная в двух местах рука, и соорудив из них петлю… Мы с Абрамычем даже и не обсуждали этот слух. Я видела – он абсолютно уверен, что Васильева уже нет в живых, но в его самоубийство Абрамыч явно не верит. Он молчал, но скептически поджатые губы красноречиво свидетельствовали о том, что у него на уме… У меня же начало складываться какое-то странное ощущение, что в этой булгаковской катастрофе все происходит наоборот: вместо того, чтобы постепенно успокаиваться и приходить к нормальному повседневному ритму, события продолжают развиваться в сторону все большей интенсивности и непредсказуемости… Это было странно и… как-то неправильно.
У меня была твердая уверенность, что помощник капитана не мог серьезно думать о самоубийстве. Умереть хотел не он, насколько я помню, а капитан. Тот прямо говорил об этом, когда мы его обнаружили на судовом складе… Васильев, наоборот, был активен и ломал голову над причиной катастрофы… Его очень интересовали какие-то вопросы, на которые он хотел получить ответы у капитана. Что же могло бы столь сильно повлиять на его крепкую, как мне показалось из недолгого с ним общения, психику, чтобы для него единственным выходом оказалось – уйти из жизни… Суицидальное состояние не наваливается так сразу и неожиданно. Мало того, не каждый тип психики способен серьезно воспринять такое настроение и воплотить его в реальность. Васильев, на мой взгляд, не мог серьезно относиться к мысли лишить себя жизни. Самоубийство не было для него выходом.
