ОСОБНЯК НА СОБОРНОЙ: «Историческое двуглавое повествование об отдельном краснодарском доме, где мистическим образом переплелись судьбы и события, подчас столь противоречивые и противостоящие, что волосы на голове становятся дыбом от внезапности поворотов и непримиримости столкновений. По всем законам миросозидания, особняк давно должен был сгореть, разрушиться, исчезнуть, раствориться в социальных половодьях, погибнуть под бомбами, взорваться под минами, оказаться снесенным, как ветхость и старье, а он, представьте себе, стоит, словно в укор и назидание нам, ныне живущим, прежде всего заблуждениями и иллюзорностью намерений предков, многие из которых задумывали в этих стенах одно, а получали совсем иное, чаще прямо противоположное. Я задумывался – почему? А потом пришел к выводу, что скорее всего, тот, кто высоко в небесах, хранит особняк, возможно, с надеждой, что следующие поколения все-таки хоть немного поумнеют…»
Я думаю, что спас его от окончательного разорения Леонард Григорьевич Гатов, который выпросил старый дом у тогдашнего градоначальника под офис создаваемой им концертной организации под названием «Премьера»…
Надо подчеркнуть, что краснодарская мэрия начала девяностых годов была весьма неожиданна в своих проявлениях и решениях. Магистральное поведенчество заключалось в том, чтобы покруче насолить краевой власти, с которой мэрия пребывала в перманентном конфликте, причем публичном, с привлечением «верных» средств массовой информации. Например, с благословения краевой власти и под покровом ночи неизвестные борцы с большевизмом украли однажды статую Ленина и затащили ее в загородную лесополосу. Мэрия Владимира Ильича тоже не больно жаловала, но с самочинством мириться не захотела и к вечеру вернула вождя пролетариата из очередной «ссылки». Но чтобы не было излишних политических кривотолков, тогдашний градоначальник принял еще более радикальное решение и отдал актовый зал мэрии под высокое искусство – органный зал. Веселое, скажу я вам, было время! И «Премьера» в этом «веселье» играла большую роль, поскольку зажигательно пела и плясала во всех проявлениях тогдашней беспокойной жизни, в определенной степени создавая настроение «пира во время чумы». Мудрый Гатов удивительно замечательно умел это делать, что ценилось властями любых политических ориентаций.
Вот тогда ему и передали рассыпающийся в прах старинный особняк на углу улицы Ленина, которая в первородности называлась Соборной. Крайне энергичный Леонард Григорьевич восстановил дом, вернув ему первоначальную камерность, особенно небольшим концертным залом, там, где когда-то была парадная столовая екатеринодарского богача Фотиади. Дом, весьма примечательный для губернского города, на три четверти крытого соломой, был его собственностью. Облицованный итальянской глазурью, с куполообразной крышей, нечто среднее между минаретом и палаццо, он отдавал византийскими мотивами, погруженными в платановые аллеи. Они вели к огромному собору, колокола которого в царские и храмовые дни сотрясали центр города, где осколки парижских витрин были вставлены в обрамление махровой кубанской старины, отдававшей хрюканьем и конским навозом.
В особняке Фотиади я бывал много раз, особенно в гатовскую пору. И всегда не мог отделаться от чувства всевластия неукротимого времени, которое безжалостно перетерло в историческую пыль события, формировавшие самую жестокую эпоху. Однако тени давно канувших героев продолжают бродить по комнатам и коридорам, где снуют сейчас гатовские служащие, скрипят компьютерные «перья», иногда заходят видные персоны текущего времени, часто очень значительные, особенно из мира искусства. И все-таки мало кто знает, тем более помнит, что именно в этих стенах сто лет назад решалась судьба России. И решалась в противоречивых спорах, заранее обреченных на провал. Я думаю, из-за нашей вечной неспособности к гармонии разумного компромисса. Всегда нам этого не хватало, зато нетерпеливой злобности друг к другу – сколько угодно.
В сентябре 1918 года в доме Фотиади поселился командующий Добровольческой армией генерал Антон Иванович Деникин, один из самых ярких представителей элитного русского офицерства, что, однако, не лишало его возможности соглашаться со всеми жестокостями разгорающейся гражданской войны. Они особенно проявились после кровопролитных боев за Екатеринодар. В полночь 17 августа 1918 года, после шрапнельного налета, по мостовым застучали подковы передовых эскадронов корниловского полка. Предчувствуя расправу за гибель генерала Корнилова, случившуюся при первом штурме города и дикий самосуд над его бренным телом, улицы погрузились в безумную панику. Люди бежали, бросая нажитое, уходили семьями, запихивая в повозки самое необходимое. Очевидцы утверждают: «…обозы не помещались на улицах, пребывающие из Пашковской трамваи были переполнены убитыми, ранеными, умирающими… Зимний театр стал лазаретом. Надежд отстоять Екатеринодар не было никаких…»
