Подруги Эльвира и Лилия, по случаю посетившие выставку картин Хаюрдо — никому не известного художника, жившего в XVIII веке, — остались в полном недоумении.Невероятно, но на выставке были представлены, судя по годам полотен, старые и, как ни странно, современные холсты. Не понимая, как могли появиться современные картины Хаюрдо, жившего почти триста лет назад, девушки решают в этом разобраться.В результате героини попадают в художественный салон, где, к своему удивлению, видят выставленные на продажу портреты работы Хаюрдо, на которых изображены они сами в одеяниях XVIII века.В дальнейшем, нежданно получив эти портреты в подарок, подруги погружаются в необъяснимую новую реальность, в которой все происходит теперь не так, как прежде. В череде новых событий, происходящих в разные времена и сплетенных в единую связку, участвует множество разнообразных действующих лиц, но все они так или иначе связаны с именем и жизнью художника.
В комнате с красивой мебелью вдоль стен, выкрашенных в теплые тона, были двое: он и она. На ней надеты легкая фиолетовая блузка с кружевным воротничком и белая юбка-плиссе. Она сидела на красивом мягком стуле за маникюрным столиком перед большим зеркалом в резной оправе, висевшим на стене. Сидела прямо, как сидят настоящие дамы, хотя в своей жизни была обычной девушкой. Смотрела на свое отражение с восторгом и даже трепетом. У нее была гладкая молодая кожа на лице, выразительные глаза. Она откровенно любовалась собой, хотя говорила слова, которые никак не сочетались с ее восторженным видом. Он стоял сбоку, положив руки поверх спинки ее стула. В белой рубахе с коротким рукавом и светлых легких брюках. Тоже смотрел в зеркало на ее отражение. В его взоре была некоторая неопределенность: с одной стороны, ее отражение ему нравилось, но с другой, смотрел он без особой внутренней пылкости, скорее рационально, с явным раздумьем. По виду был он старше нее лет на десять. Но это не особенно и не сразу бросалось в глаза, потому что его лицо выглядело моложе и тоже имело выразительные глаза. Она выдохнула воздух и отвернулась от зеркала. Он перевел взгляд на ее профиль — кстати, довольно приятный с его точки зрения:
— Ты сказала, что тебя никто не любит?
— Сказала. — Она не изменила положения тела.
— Почему ты так решила?
— Я вижу, — вздохнула.
— Как ты можешь видеть, что чувствуют другие люди?
— У меня хорошо развита интуиция! — глубоко кивнула головой, как будто этим кивком поставила еще один восклицательный знак после сказанных слов.
— А если твоя интуиция ошибается? Допустим, я люблю тебя.
— Сомневаюсь! — В отрицательном жесте она подняла руку и насмешливо посмотрела ему в глаза.
— Почему ты отрицаешь то, в чем сомневаешься?
— Все очень просто, — в голосе была не наигранная грусть. — Даже если ты был бы влюблен, то не в меня, а в образ, который хочешь видеть. А я живой человек, и у меня нет ничего общего с образом, придуманным тобой. Ты представляешь меня капризной, но все-таки скромной, доброй и умной девушкой. Однако на самом деле я безмерно взбалмошная, строптивая, противная, злая, глупая, разочарованная в мужчинах, некрасивая во всех своих проявлениях!
— Ты наговариваешь на себя. — Он не отрывал от нее взгляда.
— Зачем? — пожала плечами.
— Не знаю.
— Видишь, ты ничего не знаешь обо мне, а говоришь, что любишь, — поморщилась.
— Чтобы любить, не надо знать, — возразил он, — нужно чувствовать.
— Глупость! Шаблон, которым мыслят все идиоты! — решительно отвергла она.
— Получается, я идиот? — качнулся он, причем было непонятно, хотел ли приблизиться или отстраниться. Ибо не произошло ни того, ни другого: остался на прежнем месте.
— Еще какой! — не сдержала она себя. — И не вздумай сказать, что влюбился в меня с первого взгляда! — отвернула лицо.
— Именно так я и хотел сказать.
— Ну вот, пожалуйста, я читаю твои мысли, — недовольно помолчала, рассматривая себя в зеркале. — Только мысли идиота можно читать и знать наперед.
— Зачем ты хочешь казаться хуже, чем есть?
— Я не кажусь! Я такая и есть!
— Ты уверена, что такую нельзя полюбить?
— Любить надо за что-то, а не просто так! — бросила на него косой, наполненный раздражением взор. — Меня любить не за что. Терпеть меня невозможно. Это я говорю тебе с полным знанием самой себя. Никто не знает меня лучше, чем я сама.
— Ты хочешь сказать, что сама не любишь себя? — Глядя в ее раскрасневшееся лицо, он отметил, что фиолетовая блузка идет ей.
— Не будь ты окончательным идиотом в моих глазах! — вспыхнула она. Пальцами поправила волосы. — Как я могу не любить себя? Я обожаю себя! — помолчала. — А вообще-то, любви нет! — поморщилась, ребром ладони провела по столешнице. — Я никого не люблю!
— И меня? — Он слегка наклонился к ее уху. — Но, может, я и есть тот самый рыцарь на белом коне, о котором мечтают все девушки?
— Рыцарь? Где же твои доспехи и белый конь? — затаила усмешку в уголках губ. — А ты знаешь, — вскинула голову, — любопытно вблизи увидеть донкихота! — в голосе отчетливо послышалась издевка. — Только я не Дульсинея и о донкихоте не мечтаю. Мечтают идиоты. Я не отношусь к оным.
— В таком случае ты сумасшедшая. Но ты мне нравишься.
— Тогда ты точно идиот! — отсекла девушка. — А зачем мне надобен идиот?
— Действительно, зачем тебе нужен идиот? Я пойду, — отступил он на шаг.
— Останься! — остановила она. — Без тебя мне отвратительно! — вздохнула. — А с тобою скучно, — покривила губы.
— Тогда выбери, что для тебя предпочтительнее: скучно или отвратительно, — попросил он.
— Все плохо! — сжала она губы. Однако в искренности ее слов можно было усомниться; впрочем, так же можно было усомниться в неискренности. Скорее кто-нибудь назвал бы ее человеком настроения, ну а кто-то — просто чокнутой. Между тем и тот и другой были бы неправы.
— Тогда выбери третье, — предложил он. — Останься наедине со своим отражением в зеркале.
Она сделала паузу, после которой последовало едва уловимое восхищение: