— У вас сбита нога. И потом: я надену лыжи, пойду напрямик, это будет намного быстрее.
— Я тоже хожу на лыжах.
— Да, но здесь всего одна пара.
Инна кое-как втыкала шпильки, волосы не давались, пружинили под ладонями; шпильки звякали о пол.
— Все равно вы не имеете права идти один, это запрещается.
Заварзин сел на скамейку, хмуро взглянул на девушку. В контражуре рассеянного света, лившегося в заледенелое окно, четко рисовался ее силуэт с поднятыми к затылку руками; даже просторный, обвисающий свитер не искажал ее стройной фигуры.
— Послушайте… Инна, — оказал он устало, со снисходительностью старшего, — неужели вы в самом деле считаете, что нарушать законы и инструкции — моя естественная потребность?
Инна повернулись лицом к Заварзину, губы ее подрагивали.
— Скажите лучше, зачем вы меня взяли с собой?
— Как зачем? Чтобы строго соблюсти инструкцию.
— Перестаньте иронизировать. Вы, конечно, ожидали, что я откажусь, вот уж козырь вам будет! А когда я согласилась, решили скрепя сердце: ладно, пусть хлебнет горячего, в нашей шкуре побудет, вдруг кое-что поймет. Не так ли?
— Может, и так… — Заварзин склонил лицо, стал подтягивать на унтах ремешки. — А может, и нет.
— Не может, а так. Но ведь поймите — это мстительное чувство недостойно вас. Вы же интеллигентный, порядочный человек и должны быть выше этого.
— Да, в самом деле глупо получилось… — Заварзин выглядел смущенным, потом неожиданно улыбнулся: — Как это на языке юристов говорится? Презумпция виновности?..
Инна смешалась, обезоруженная его улыбкой, сама улыбнулась:
— Наоборот, презумпция невиновности.
— Разве? — удивился Заварзин. — Ну, это мне не подходит…
Инна стояла у входа в избушку, по колено в снегу, смотрела, как Заварзин привязывает к унтам лыжи — широкие остроносые коротыши, подбитые какой-то облезлой шкурой. По-видимому, их бросили за ненадобностью.
Снег вихрится, сыплется сквозь хвою на спину Заварзину. Меж деревьев проглядывают светлые, глубокие кусочки неба. Но ветер еще силен, деревья ревматически поскрипывают, вразнобой качают макушками.
Заварзин уходит быстро, взмахивая в такт шагу руками, как солдат. Инна смотрит ему вслед. Глубокую неровную лыжню на глазах затягивает суетливая поземка…
Инна возвращается в зимник.
Печь весело гудит, подпрыгивает от распирающего ее огня. Ледяное оконце тает, капли поклевывают пол, от движения нагретого воздуха шевелится торчащий из пазов мох.
Инна не знает, куда себя деть: то присаживается перед печкой, щепочкой сгоняя машинально в кучу выпавшие угольки, то подолгу глядит в окно.
Потом ложится на нары, прикрывает глаза рукой и ловит себя на том, что думает о Заварзине: где он сейчас? Дошел ли до охотничьей избушки или уже возвращается? Может быть, и в самом деле он найдет там Санникова? Да нет, она уже в это не верит. После возвращения в поселок ей придется уже всерьез начать следствие…
И вдруг мысль обжигает: следствие против Заварзина?
Она медленно подносит к глазам часы: пора бы ему вернуться, буран вроде уже совсем стих. Она встает, выходит из зимника: да, бурана почти нет, только шумит верховой ветер да скользят над самыми деревьями растрепанные шевелящиеся тучи. Глухо, неуютно вокруг.
Она слышит в пристройке стук, идет туда. Буланчик радостно вскидывает голову, изо рта у него торчит сухой стебель, он меланхолично перетирает его. Над спиной животного дрожит теплый парок. Инна выдирает из гривы засохший комочек репейника, сует в теплые губы лошади завалявшийся еще из города обломок печенья…
Уже задымили по углам сумерки, Инна зажгла и поставила на окно лампу — Заварзина все не было. Кончились дрова, она разрыла из-под снега чурбак и, неумело орудуя топором, ощипала его, пока он целиком не влез в печку.
Потом она решила приготовить горячий ужин. Она пересчитала в ящике картофелины: осталось восемь штук. Она очистила и порезала две на суп; остальные отложила — на всякий случай. Раскрыла банку мясных консервов. В рюкзаке случайно нашла старый, уже заветрившийся кусочек сала, отскоблила его и, мелко порезав, поставила жарить в чашке. По зимнику поплыл щекочущий аппетитный аромат.
Щеки ее разгорелись от печного жара. Она представила себе, как ввалится Заварзин, промерзший и усталый, как молча разденется, а потом подсядет к столу. И, не высказывая удивлении, как будто так и должно быть, начнет не спеша есть густой, пышущий паром суп с плавающими в нем янтарными кусочками сала.
А она сядет в сторонке и на правах хозяйки будет сидеть и смотреть на него. И если он даже не поблагодарит ее взглядом, то и не нужно. Ей просто будет хорошо от одной мысли, что она сделала ему приятное.
Тонко и отрывисто заржал Буланчик: Инна вздрогнула, уперлась глазами в дверь. Там; почудилось какое-то шевеление.
Инна подбежала, дернула дверь на себя — и тут же инстинктивно отступила. К ногам ее, потеряв неожиданно опору, повалился грузно человек, — весь заснеженный, в меховом треухе и короткой, перепоясанной ремнем шубейке. Он попытался подняться, но у него ничего не получилось — руки подкашивались, — и он ткнулся в пол лицом.
