Фромм отмечает феноменальную трусливость Муссолини, хотя тот играл роль агрессивного и мужественного человека, живущего под девизом "Да здравствует опасность!" Анжелика Балабанова, которая была соиздателем газеты "Аванти" в Милане в тот период, когда Мусолини был еще социалистом, сообщила Фромму, что врач, делавший ему переливание крови, сказал, что в своей жизни не встречал человека, который в подобной ситуации проявил бы такую трусость, как Муссолини. Вечером он не шел домой один, ждал, когда Анжелика закончит свои дела. Он шел вместе с ней и говорил, что "боится каждого дерева и даже тени", хотя в ту пору его жизни еще ничего не угрожало.
Известно, что Гитлер был храбрым солдатом, отмеченным боевыми наградами. И тем не менее он испытывал постоянные страхи. Фест отмечает его постоянный страх перед соприкосновением с чужими людьми, боязнь заразиться венерической болезнью и страх перед любой инфекцией вообще ("Микробы просто набрасываются на меня", — считал Гитлер), он все время лечился. Он был охвачен привитым австрийским пангерманским движением страхом перед чужим засильем, перед "нашествием, подобным саранче, русских и польских евреев", перед "превращением немецкого человека в негра", перед "изгнанием немца из Германии и, наконец, перед "полным истреблением" немцев. Но беспокойство у него вызывали также и американская техника, и цифры растущей рождаемости у славян, и крупные города, и "столь же безудержная, сколь и вредная индустриализация и "коммерциализация нации", и анонимные акционерные общества, и "трясина удовольствий в крупных городах", равно как и современное искусство, стремящееся голубыми лугами и зелеными небесами "убить душу народа". Куда бы он ни взглянул, он всюду открывал "явления разложения медленно догнивающего мира".
Гитлер видел Германию объектом некоего всемирного заговора, осаждаемым со всех сторон большевиками, евреями, масонами, капиталистами, иезуитами, выступающими в едином строю. Они, евреи, писал Гитлер в "Моей борьбе", завладели семьюдесятью процентами мирового капитала, покорили себе биржи и марксизм, они были зачинщиками ограничения рождаемости и идеи эмиграции, они подорвали устои государства, привели к вырождению расы, воспели братоубийство, организовали гражданскую войну, оправдывали низость и поливали грязью благородство, они, эти закулисные вершители судеб человечества. "Если еврей с помощью своего марксистского вероисповедания одержит победу над народами нашего мира, то его корона станет надгробным венком человечества, и наша планета, как тогда, миллионы лет назад, будет совершать свой путь в эфире".
Фест считал, что неуверенность и страх были основными мотивами у Гитлера; он избегал проявлять чувства столь тщательно, сколь искусно ему удавалось изображать их. Он подавлял всякую спонтанность, но его выдавали отдельные, вроде бы не очень примечательные особенности — прежде всего глаза, которые никогда не приходили в спокойствие, и даже в те моменты, когда Гитлер застывал как статуя, беспокойно бегали по сторонам. Его мучил страх, что раскроется его частная жизнь. Характерно, что не сохранилось ни одного его частного письма, даже Ева Браун получала лишь коротенькие сухие записки, которые к тому же он никогда не посылал по почте. Он постоянно следил за своим поведением и знал лишь тайные страсти, скрытые чувства, суррогаты. Широко распространенный образ не контролирующего свои эмоции, дико жестикулирующего Гитлера отражает не правило, а исключение: он был предельно сосредоточенным человеком, дисциплинированным до комплексов*(60).
Одержимость Гитлера поездками по стране есть бегство, спонтанное и неуправляемое, несмотря на всю его дисциплинированность, в первую очередь от самого себя и своих страхов, особенно от страха смерти. Этим же страхом объясняется страсть Гитлера к монументальным сооружениям, зданиям-монстрам: в них можно видеть не только желание обессмертить себя, ибо он уже сделал это, создав "тысячелетний" германский рейх, сколько психологически отгородиться таким способом от всюду угрожающих опасностей. Построенные по его инициативе прекрасные дороги служили не только экономическим нуждам, но и бессознательно ощущались им как некая крепкая сеть, наброшенная на страну. Сеть позволяла держать ее в руках и тем самым нейтрализовать исходящие от нее беды.
