Внезапное появление смертоносного вируса, поражающего животных, стремительно меняет облик мира. Все они — от домашних питомцев до диких зверей — подлежат немедленному уничтожению с целью нераспространения заразы. Употреблять их мясо в пищу категорически запрещено.В этой чрезвычайной ситуации, грозящей массовым голодом, правительства разных стран приходят к радикальному решению: легализовать разведение, размножение, убой и переработку человеческой плоти. Узаконенный каннибализм разделяет общество на две группы: тех, кто ест, и тех, кого съедят.
…и его выражение было настолько человеческим.
Что оно наполнило меня ужасом…
Туша. Разрезанная пополам. Ошеломление. Линия убоя. Спрей-мойка. Эти слова возникают в его голове и поражают его. Уничтожают его. Но это не просто слова. Это кровь, густой запах, автоматизм, отсутствие мыслей. Они врываются в ночь, застают его врасплох. Когда он просыпается, его тело покрыто пленкой пота, потому что он знает, что его ждет еще один день расправы над людьми.
Никто не называет их так, думает он, прикуривая сигарету. Он не называет их так, когда ему приходится объяснять новому сотруднику цикл производства мяса. Они могут арестовать его за это, даже отправить на муниципальную скотобойню и обработать. Правильнее было бы назвать его убийцей, но это слово нельзя использовать. Пока он снимает свою промокшую рубашку, он пытается избавиться от настойчивой мысли, что они такие и есть: люди, выращенные как животные для употребления в пищу. Он идет к холодильнику и наливает себе холодной воды. Он пьет ее медленно. Его мозг предупреждает его, что есть слова, которые скрывают мир.
Есть слова, которые удобны, гигиеничны. Законны.
Он открывает окно; жара удушающая. Он стоит и курит, вдыхая тихий ночной воздух. С коровами и свиньями все было просто. Этому ремеслу он научился на «Кипарисе», мясокомбинате, доставшемся ему от отца. Правда, крики свиньи, с которой снимают кожу, могли ввести вас в оцепенение, но использовались защитные слуховые аппараты, и в конце концов это стало просто еще одним звуком. Теперь, когда он стал правой рукой босса, ему приходится следить за новыми сотрудниками и обучать их. Учить убивать – хуже, чем убивать. Он высовывает голову из окна. Вдыхает густой обжигающий воздух.
Ему хочется обезболить себя и жить, ничего не чувствуя. Действовать автоматически, наблюдать, дышать и ничего больше. Видеть все, понимать и не говорить. Но воспоминания есть, они остаются с ним.
Многие люди натурализовали то, что СМИ настойчиво называют «Переходом». Но он этого не сделал, потому что знает, что переход – это слово, которое не передает того, насколько быстрым и безжалостным был процесс. Одно слово для подведения итогов и классификации непостижимого. Пустое слово. Изменение, трансформация, сдвиг: синонимы, которые на первый взгляд означают одно и то же, хотя выбор одного из них говорит об особом взгляде на мир. Они все натурализовали каннибализм, думает он. Каннибализм, еще одно слово, которое может создать ему большие проблемы.
Он помнит, как они объявили о существовании ГГБ. Массовая истерия, самоубийства, страх. После ГГБ животных больше нельзя было есть, потому что они были заражены вирусом, смертельным для человека. Такова была официальная линия. Эти слова имеют вес, необходимый для того, чтобы одурманить нас, подавить все сомнения, думает он.
Босиком он идет по дому. После ГГБ мир окончательно изменился. Пробовали вакцины, противоядия, но вирус сопротивлялся и мутировал. Он помнит статьи, в которых говорилось о мести веганов, другие – об актах насилия над животными, врачей на телевидении, объяснявших, что делать с недостатком белка, журналистов, подтверждавших, что лекарства от вируса животных пока нет. Он вздыхает и прикуривает очередную сигарету.
Он одинок. Его жена ушла жить к своей матери. Не то чтобы он по ней скучал, но пустота в доме не дает ему уснуть, беспокоит его. Он берет с полки книгу. Больше не уставая, он включает свет, чтобы почитать, затем выключает его. Он трогает шрам на руке. Это случилось давно, и он больше не болит. Это была свинья. Он был очень молод, только начинал работать и не знал, что мясо нужно уважать, пока мясо не укусило его и чуть не оторвало ему руку. Бригадир и остальные не могли остановиться от смеха. Ты крещеный, сказали они. Его отец ничего не сказал. После этого укуса они перестали видеть в нем сына босса, и он стал одним из членов команды. Но ни команды, ни перерабатывающего завода «Кипарис» не существует, думает он.
Он берет телефон. Есть три пропущенных звонка от его тещи. Ни одного от жены.
Не в силах выносить жару, он решает принять душ. Он включает кран и сует голову под холодную воду. Он хочет стереть далекие образы, воспоминания, которые не дают покоя. Кучи кошек и собак, сожженных заживо. Одна царапина означала смерть. Запах горелого мяса сохранялся неделями. Он помнит группы в желтых защитных костюмах, которые по ночам рыскали по кварталам, убивая и сжигая всех животных, которые попадались им на пути.
