Он переступает порог и остается стоять у самой двери, прислушиваясь и поочередно прижимая уши к дверному полотну. Криков не слышно, до него доносится только голос Сесилии: «Давай-давай! Молодец, мамочка, тужься. Тужься, я тебе говорю. Давай! У тебя все получится, давай напрягись. Тужься! Да-вай, да-вай! Пошел-пошел…» Похоже, она и сама забыла, что Жасмин не понимает ни слова из того, что говорят. Наконец наступает полная тишина. Минуты медленно тянутся одна за другой, и вдруг Сесилия срывается на крик: «Нет! Нет, я сказала! Давай, малыш, давай поворачивайся! Эй, мамочка, чего лежим, напрягайся давай, тужься. Да помоги же ты ему! Ну вот, уже почти. Почти-почти. Ради бога, ты — как тебя там — ну помоги же мне! Ну давай, постарайся! А ты — я от тебя не отстану. Пока я здесь, ты не умрешь. Давай, шевелись, у тебя все получится!» Снова тишина. Снова томительно тянутся минуты. И вдруг — слабый, еле слышный плач. Он вбегает в комнату.
На руках Сесилии его ребенок. Сама она стоит посередине комнаты — вся взмокшая, с растрепанными волосами, но с блаженной улыбкой на лице.
— Мальчик, — объявляет она.
Он подходит и берет сына на руки, качает и целует его. Младенец начинает реветь. Сесилия говорит, что нужно обрезать пуповину, помыть малыша и запеленать его. Все это она произносит сквозь слезы, сквозь пелену переживаний и волнений. Она страшно устала, но она счастлива.
Вот наконец ребенок принят, обработан и успокоен. Только сейчас Сесилия снова дает ему подержать младенца на руках. Он рассматривает сына, не в силах поверить в свое счастье. Он красивый, шепчет он, такой красивый! Осколки камня сжимаются, становятся мягче и легче.
Жасмин лежит на кровати и призывно взмахивает руками. Они оба какое-то время ее не замечают. Она продолжает беззвучно звать их — напрасно. Она перестает махать руками и переводит дыхание. Затем она делает попытку встать. В какой-то момент ее ноги подгибаются, она оседает на пол, сильно ударившись бедром о прикроватный столик. Настольная лампа летит при этом на пол.
Они оба молча смотрят на нее.
— Принеси еще полотенца и воды побольше, — распоряжается Сесилия. — Ее хорошенько обмыть нужно, а уж потом в сарай вести.
Он кивает, отдает своего ребенка Сесилии, и та начинает качать его, напевать ему колыбельную. Он наклоняется к ней и шепчет: «Теперь он наш». Она смотрит на него и молчит — взволнованная, сбитая с толку, она просто не знает, что сказать.
Сесилия не отводит глаз от ребенка. Слезы текут по ее щекам. Она гладит младенца и тихонько говорит с ним: «Какой красивый малыш, какой хороший, какой замечательный. Как же мы тебя назовем?»
Он уходит на кухню и возвращается, держа в правой руке то, что старается не показывать ни одной из женщин.
Сил у Жасмин хватает только на то, чтобы протягивать руки к своему ребенку. Не имея возможности издать ни звука, она лишь умоляюще смотрит то на него, то на Сесилию. В какой-то момент она снова пытается встать, но осколки стекла от разбитой лампы впиваются ей в ногу.
Он встает у нее за спиной. Она не понимает, что происходит, и только оглядывается. В ее взгляде — мольба и отчаяние. Он обнимает ее и целует в клеймо на лбу. Нужно как-то ее успокоить. Он опускается на колени и шепчет ей: «Спокойно, все будет хорошо. Успокойся, пожалуйста». Ее лоб покрыт испариной, и он нежно проводит по нему влажным полотенцем. Потом его осеняет: тихонько, на ухо, он напевает ей «Summertime».
Это срабатывает: Жасмин немного успокаивается. Тогда он медленно встает и крепко захватывает ее голову, удерживая за волосы. На все это Жасмин не обращает внимания. В эти секунды она может только тянуться руками к своему ребенку. Она словно даже пытается что-то сказать, о чем-то прокричать, но звуки ей неподвластны. Он вынимает из-за спины молоток для отбивания мяса, который принес с кухни, и заносит руку. Удар приходится в цель — не просто в лоб, а в самую середину выжженного клейма. Жасмин падает на пол — оглушенная, без сознания.
Этот звук заставляет Сесилию подпрыгнуть на месте. Осознав, что произошло, она кричит: «Зачем?» Пауза. Потом снова: «Зачем? Она же могла нам еще детей нарожать! Выносила бы и родила!» Он вскидывает самку на плечо и собирается отнести ее в сарай, чтобы там забить по всем правилам. Подумав, он отвечает ей довольным, сияющим — до слепоты в глазах — голосом: «Взгляд у нее был… Ты заметила? Слишком уж человеческий для домашней скотины».