— Изучаю, — подтвердил Белоконь.
— И какой же диагноз?
— Уже судились?
— А это имеет значение?
— Двести шестая?
— Опять угадали, начальник. Злостное хулиганство.
— Хищник ты, судьбами чужими питаешься — вот тебе мой диагноз! — не удержавшись, перешел Белоконь на «ты». — Себя больно любишь. Но ты не просто свое доказываешь, нечего тебе доказывать, тебе кажется, что утвердиться на земле можно, если только взобраться на кого-нибудь, на спину кому-нибудь сапожищами встать, вот тогда ты вроде повыше будешь.
— И как это вы все сразу решили, как это вам удалось сразу все по полочкам распихать, бирочку мне на шею повесить!
— Не надо, Горецкий. Я перед тем, как к вам прийти, два десятка человек, можно сказать, наизнанку вывернул, я знаю о вас больше, чем вы сами о себе знаете. И хватит об этом. Перейдем к делу. На вопросы в состоянии отвечать?
— Попробуем. Попытка — не пытка, спрос — не допрос.
— Дело в том, что это все-таки допрос. В заключение вам придется подписать протокол. И показания будут подшиты в уголовное дело.
— Хорошо хотя бы то, что допрос будет, надеюсь, без пытки.
— Ваше игривое настроение могу объяснить только неосведомленностью.
— Так осведомите меня, начальник, просветите меня! Только не очень долго, мне врачи запретили волноваться. Переохлаждение организма — это такая неприятная штука, если вы, конечно, что-нибудь понимаете в этом.
— По-моему, вам сейчас больше грозит перегрев, — Белоконь кивнул на бутылки в углу.
— О, не обращайте внимания, начальник! Это мы с ребятами слегка отметили мое спасение.
— Вам еще есть с кем бутылку распить?
— Мне всегда будет с кем распить бутылку.
— Не уверен, — жестко сказал Белоконь, — Ну, ладно. Вы подозреваетесь...
— Ошибочка, начальник! Я не подозреваюсь. Я обвиняюсь. По статье двести шестой. Опять хулиганство. На этот раз — в магазине.
— Здесь все ясно. И мне, и вам. И суду, надеюсь, тоже будет ясно.
— Ну-ну! Какую висячку вы хотите нацепить на меня?
— Вы подозреваетесь в попытке убийства Андрея Большакова.
— Что?!
— Андрей Большаков с отрядом отправился на поиски. Он искал вас и Юру Верховцева. И той же ночью был обнаружен под обрывом. В связи с этим у меня к вам несколько вопросов. Как все произошло в магазине?
— А что рассказывать, сами говорите, что здесь все ясно. Откуда мне было знать, что этот малохольный Елохин подслушивает нас с Ягуцовым? Вот и позволили себе отозваться о нем не очень лестно. Он кинулся с кулаками, я хотел его оттолкнуть, но в руке нож оказался — как раз окунька разделывал. По пьянке получилось так, что, сам того не ведая, я оттолкнул его той рукой, в которой был нож.
— Что дальше?
— А дальше приходит добрый молодец Большаков, берет меня под белы руки и ведет к злому колдуну Шаповалову. К тому времени я полностью осознал свою оплошность и готов был раскаяться.
— Большаков вас ударил?
— Нет. У него тормозная система, как у трактора. Он же боксер. А боксер с повязкой дружинника — страшная сила.
— А Елохин?
— Что вы, начальник! Драки-то не было. Он подслушал наши девичьи секреты, и ему почему-то захотелось эти секреты из моей головы выбить. Но не успел, бедняга. Мне его так жаль!
— Когда вас поместили в камеру, там уже кто-то был?
— Зачем эти наводящие вопросы, начальник? Вам запрещено задавать наводящие вопросы, так что не будем нарушать Уголовно-процессуальный кодекс.
— Согласен. Продолжим.
— Юра Верховцев в камере был. Так вот, Юра и показывает мне, что шурупы, которыми крепится решетка, вывинтить можно. Он уже сообразил, что это можно сделать набойками от каблука.
— Но вывинтили вы?
— Нет, Юра.
— Слабоват он для такой работы. Вот и руки в карман сунули... А я ведь, когда вошел сюда, первым делом на ваши пальцы посмотрел. Содраны они. Подковкой неудобно шурупы вывинчивать, верно? Будем экспертизу проводить или так запишем?
— Зачем лишние формальности, начальник? Мне нечего скрывать. Был грех — вывинтил шурупы.
— Почему решили удрать?
— Сам не знаю. Когда выпьешь двести пятьдесят да еще с пивом, можно решиться через Пролив махнуть.
— Неужели так страшно стало, что и буран не остановил?
— Вот мы и на личности скатились... А такой разговор приятный был! Я даже про боли свои забыл, и про физические, и про нравственные.
— Ладно. Продолжим. Зачем Юру с собой взяли?
— Сам увязался. Домой, говорит, мне теперь дороги нет, отец лупить будет... И увязался.
— Как же вы с ним в сопках разминулись?
— Ума не приложу. Смотрю — нет Юрки. Искал-искал, из сил выбился... Неужели, думаю, он вперед ушел... Кинулся догонять — не догнал. Как нашли меня — не помню.
— Ясно. Двести шестая в магазине, сто двадцать седьмая на Проливе...
— Это какая?
— Оставление без помощи лица, находящегося в опасном для жизни состоянии, — медленно проговорил Белоконь.
— Это надо доказать!