К Густаву вышел человек небольшого роста в офицерской форме. Смущало узкое мальчишеское лицо, очень уж не сочетавшееся со сверлящим взглядом и пронзительным голосом.
— Соответствующее образование у вас есть?
— Да, я учился у Вагнера.
Отзывы с предыдущих мест работы, все похвальные, у Густава всегда при себе.
Моложавому полковнику было лет тридцать пять, но этот низкорослый человек был так самоуверен, что Густав, разговаривая с ним, чувствовал себя чуть ли не мальчишкой.
— Мои условия вам подходят? — закончив разговор, спросил полковник.
— Да, — ответил Густав.
— Когда вы можете приступить к работе?
— Наступает весна, уже пора заняться садом и…
— В будущее воскресенье за вами на станцию пришлют повозку.
Полковник дал понять, что разговор окончен, Густав простился и, взволнованный, вышел.
Чем ближе Густав подходил к коричневому деревянному дому на Ревельской улице, тем больше трезвел и даже робел.
— Пампушечка, я нанялся садовником.
— Где?
— Тебе не понравится.
— Говори же где!
— В деревне. В Курземе.
Эрнестина ждала, что Густав скажет еще.
— Это сад в имении. Есть дом для садовника. Двадцать тысяч в год жалованья. И еще есть хлев, в котором можно держать корову. Хозяин предоставляет выпас.
— Хочешь пойти? — недоверчиво спросила наконец Эрнестина.
— А что делать?
— Никуда я не поеду.
Весь день Густав пытался убедить Эрнестину, а она — его. К вечеру, усталый от споров, Густав уступил и пошел к полковнику отказываться. Подойдя к дому на Рыцарской улице, Густав остановился. А побродив с получаса, вернулся домой.
— Отказался?
Густав не ответил. Эрнестина больше не спрашивала. Она знала, что через несколько дней муж отойдет и все будет по-прежнему. Но прошла неделя, а Густав оставался таким же, мрачным, замкнутым, слова из него не вытянешь.
— Папочка, почему ты такой грустный?
— Ничего, так… — Густав замолчал, не договорив.
— Скоро найдешь работу здесь, в Риге.
Густав кивнул, но глаз не поднял. Алиса видела, как мучителен для отца этот разговор, и, опечаленная, оставила его в покое.
В следующее воскресное утро Густав подмел улицу, переоделся в лучший костюм и, ничего не сказав, ушел. Как бы отправился искать работу по рижским садоводствам. А на самом деле Густав пошел на станцию, взял из камеры хранения заранее оставленный там кожаный чемодан и мешок с одеялом, рабочей одеждой и необходимыми садовнику вещами; купил в кассе билет до Бруге.
А в почтовом ящике квартиры Курситисов оставил записку:
«Я от места не отказался и уезжаю сегодня туда работать. Как устроюсь, пришлю письмо с новым адресом. Если что случится, напишите. Густав».
После отъезда Густава прошло три недели. Наступила пасха. За это время он прислал две открытки. Последнюю перед самым праздником. Из-за работы и плохой дороги он сейчас никуда ехать не может. Позже, когда потеплеет и дороги подсохнут, пускай Пампушечка и Алиса навестят его, посмотрят, как он живет. Ехать нужно поездом до Бруге, затем большаком до Гракского имения. Все восемнадцать верст идти пешком не надо: их охотно подвезут кому по дороге. А женщинам тем более не откажут.
— Ишь какой умник нашелся! Нам делать нечего, как в гости ездить. Нравится, так сиди себе в своей деревне!
В словах Эрнестины слышалась горечь.
— Может быть, съездить на праздники? — Алиса будто и не слышала, что сказала мать.
— Еще что выдумаешь?
После бегства Густава Эрнестина заявила Гертруде, что подметать улицу будет только каждую вторую неделю, что Нелда со своими мальчишками — старшему уже пятнадцать — может справиться с этим ничуть не хуже, чем Эрнестина с Алисой. А если улица в воскресенье вечером убрана не будет, ни Эрнестина, ни Алиса в понедельник утром ее подметать и не подумают. Коли Гертруда с этим не согласна, Эрнестина станет платить за квартиру как любой жилец, а до улицы ей дела нет. Отношения, установившиеся между Эрнестиной и матерью с Нелдой, враждебными назвать было нельзя, но обе стороны чувствовали себя взаимно глубоко обиженными и огорченными.
В первый день пасхи Алиса и Эрнестина после богослужения ушли на набережную Даугавы смотреть наводнение. Людей взволновали сообщения о разрушениях, причиненных паводком Гриве и Даугавпилсу, на набережной толпилось множество народу, приготовились увидеть нечто необыкновенное: плывущие дома, пожитки, утонувших людей и скотину. Нашлись и такие, что вооружились длинными баграми. Но мутные воды несли одни льдины да мелкий сор.
Сквозь толпу пробирались дети с жестяными кружками для сбора пожертвований и заученно выкрикивали:
— Господа! Поддержите несчастных, лишившихся крова.
Некоторые сборщики пожертвований свои обращения украшали как могли:
— Не скупись, дяденька, отвали дубок[2]!
— Пощедрее, пощедрее, не будьте скрягами! Царские деньги все равно скоро ни к чему будут.
А иной лишь протягивал молча кружку, при этом так заглядывал в глаза, что делалось неловко.
