Однако Эльвира хотела все знать, и Алисе пришлось рассказать, как Густав поссорился с родственниками матери, и даже описать их коричневый дом.
— Когда бабушка ваша помрет, вы ведь наследуете что-то, — рассуждала Эльвира.
Алиса молчала. Эльвира, вздохнув, сказала:
— Я вам завидую.
— Почему?
— Когда-нибудь вы опять заживете в Риге, будете богаты…
— Никакое богатство нас не ждет.
— Слишком большое богатство и ни к чему. Была бы крыша над головой.
— В этом доме мы ведь жить не будем. Его продадут и…
— Так вы получите большие деньги.
Алиса почувствовала, что слишком разоткровенничалась, но Эльвира уже перестала расспрашивать о доме, о деньгах; теперь она разговаривала как бы сама с собой:
— Я при первой возможности уйду отсюда. Мне тут до смерти надоело. Гнуть спину на этого тупого немца! На его полусумасшедшую жену! А эти темные люди вокруг! Что меня тут ожидает? Паршивый новохозяин? Нет, благодарю! Не хочу у новохозяина рабочей скотиной быть! Если и отдам себя мужчине в жены, так только во имя большой, красивой любви. А если такая любовь не придет, то… То уж лучше уйти из этой жизни. Все или ничего! Это мой талисман!
Хотя Алиса, как и Эльвира, не знала точного значения слова талисман, страстная речь девушки ее глубоко взволновала.
— Никогда не делайте этого! — воскликнула Алиса.
— Буду не первой и не последней. В газетах о самоубийствах только и пишут.
Алиса смотрела на Эльвиру с восхищением и восторгом.
— Алиса, я хотела бы с вами подружиться. Вы не против?
— Нет.
— И давайте не говорить больше друг другу «вы»! Да?
— Да.
Алиса возвращалась через ворота сада домой, она чувствовала себя счастливой, душа опять была полна тепла и дружбы.
Ко всему свету.
Однажды Алиса опять получила открытку с иностранными марками. В темно-синем небе над круглыми крышами и высокими островерхими башнями плывет желтый месяц. Густав объяснил, что круглые крыши называются куполами, храмы с полумесяцами вместо креста — мечетями, а островерхие башенки — минаретами. На обратной стороне открытки под напечатанным там Carte Postale зелеными чернилами было написано:
«Это Константинополь. Здесь, как везде на востоке, все необычно, есть о чем рассказать. Сердечный привет от Жаниса Квиеситиса».
Густав сказал, что Константинополь имеет и другое название — Стамбул, что одна часть города находится в Европе, а другая — в Азии, что город разделяется Босфорским проливом.
— Он тебя не забывает. Видно, у него серьезные намерения, — заключила мать.
Хорошо, что где-то далеко, за лесами, за морями, есть человек, который помнит, думает о тебе, хочет быть твоим другом.
Алиса прислонила открытку к ларцу для рукоделия, так что каждому, кто входил в комнату, она бросалась в глаза. Иногда, оставаясь одна, Алиса брала открытку и перечитывала скупые строчки. Она не помнила, какие у Квиеситиса глаза, рот, не могла отчетливо представить себе его лицо. Стоило вспомнить его пепельно-русые, остриженные ежиком волосы, как перед ней возникал мельник Меркман с такой же прической; правда, у того волосы уже поседели. Мысли о чужом человеке волновали Алису не больше скользящих по небу белых облаков. Если бы она и знала, куда писать, то все равно никогда не ответила бы ему.
Но через неделю из-за границы пришел конверт с длинным письмом и фотографией Квиеситиса. Он писал:
