На многих снимках была и Алиса. Вот она в чепчике и белом платье сидит на плетеном стуле. Рядом мама. В широкополой шляпе с пучком искусственных цветов и шелковой лентой. Сбоку стоит отец в черном котелке, с окладистой бородой и цепочкой к часам на жилете. И почему-то с очень насупленными бровями. По другую сторону, опираясь на роскошную резную трость, улыбается швед Лундборг. А за ними — огромная пальма, лианы, филодендроны и стройная колонна, подпирающая высокую стеклянную крышу. На одном снимке Алиса у фонтана, на другом вся семья в горах перед скалистой пещерой, на третьем — сынишка Ивана Никитича, усаженный на горшочек, потом полураздетые девицы, крестьяне с лошадьми, пестрая рыночная толпа, канатная дорога, по которой скользят вагонетки с рудой, и так далее.
Что помнила бы Алиса из своего детства, не будь этих снимков? Наверно, все было бы туманнее, таилось в глубинах души. Эти первые восемь лет так отличались от дальнейшей жизни Алисы, что порою казалось: их вовсе и не было, словно она все прочитала в какой-то книге или подсмотрела на этих картинках. Никогда она не вернется в далекие синие горы, и именно поэтому оставшиеся черно-белые фотографии обретали особую яркость, делая ее первые годы жизни чем-то непостижимым и прекрасным.
— Детка, завтра рано вставать.
— Мне спать не хочется.
— Не забудь лампу задуть!
— Я сейчас кончу.
Но и в темноте Алиса не могла уснуть. Непонятная тревога заставляла еще долго ворочаться на узкой короткой кроватке, которую она уже давно переросла. Но постепенно мысли перемешались с мечтами, и она уснула.
И вот…
Алиса проснулась от страшного шума: что-то грохотало, гремело, казалось, стены рушатся. Алиса порывисто села.
— Открывай! Эй! Что-нибудь с матерью? Где она?
— Мама!
— Молчи! Не разговаривай! — прошептала в темноте мать.
— Что там такое?
Звон разбитых стекол, гулкие удары по ставням, видно камнями или колом.
— Оденься!
В темноте одежда не слушалась.
— Иди помоги! — позвала мать.
Алиса ощупью добралась до маминой постели.
— Что с тобой, мама?
— Подай юбку!
Вдруг раздался звон — это Густав ударил на сеновале в лемех. С соседями было условлено: бить в минуту опасности в лемехи и бежать на выручку. Удары по окну прекратились, голоса отдалились.
— Выйди в сени, погляди, где они!
Алиса на носках пошла через кухню.
— Эрнестина? — окликнул Криш.
— Нет, это я.
— Грабители, должно быть.
Окошко в сенях единственное было без ставней, такое маленькое, что человеку в него не пролезть. Алиса в полумраке различила две мужские фигуры. Вскоре из-за хлева появилась третья. Все они уставились на сеновал, где скрывался невидимый звонарь.
Один из грабителей, видно их главарь, почти не повышая голоса, словно речь шла о чем-то обыденном, но неотложном, обратился к Густаву:
— Эй ты! Нечего шуметь зря! Слазь и покажи, где деньги да золотишко прячешь.
До соседей было недалеко. Сауснисы жили шагах в трехстах, на лесной опушке. Йиргенсоны — сразу за пригорком, Густав колотил что было мочи.
Грабители, поняв, что Густава одними словами не пронять, схватили приставленный к дровяному сараю шест и задубасили по люку.
— Если ты, дурень, не перестанешь, мы вас спалим.
Но отец не унимался, звонил.
Эрнестина, прижавшись к Алисе, тоже пыталась выглянуть в узкое окошко.
— Мам!
— Погоди, стой смирно!
— Я сбегаю к соседям.
— Никуда ты не пойдешь!
При немцах солдат, искавший сало, ткнул Алисе винтовочным дулом в рот. Она тогда была еще подростком. Но теперь… Говорили, что молодых женщин насилуют.
Терпение грабителей кончилось.
— Сейчас мы тебе покажем, образина этакая!
У стены хлева на поленнице валялись соломенные маты — закрывать в холодные весенние ночи парники и клубничные грядки. С этих матов, наверно, все началось. Вспыхнули спички. Сухая солома занялась сразу, вскоре вся стена хлева была в пламени.
— Звони теперь по себе, гад!
Крышку люка грабители подперли шестом, чтобы нельзя было открыть изнутри.
— Знатно поджаришься!
— Будет на завтрак запеченное в дерьме мясо.
Кто-то хохотнул.
Пламя подступало к крыше, и крышка люка зашевелилась. Густав лестницей пытался толкнуть ее, но на сеновале негде было замахнуться, а шест подпирал крышку.
Поджигатели, избегая яркого света, отошли к соснам.
— Идем!
— Дай руку!
Алиса откинула на двери крючки, и они с матерью выбежали во двор. Оттащили вдвоем шест, тот упал наземь, и люк распахнулся. Отец наверху, пошатываясь, жадно глотал воздух.
— Лестницу спусти! — крикнула Эрнестина.
Густав слез во двор.
— Коровы!
Алиса побежала за ключом от хлева.
Эрнестина и Густав бросились в пылающий хлев. Оттуда вылетели куры, затем Эрнестина вытащила поросенка, но коровы не хотели идти сквозь пламя. Густав тащил их, Эрнестина подталкивала, но обезумевшая скотина упиралась, рвалась назад.
Алиса поспешила на помощь.
— Алиса! Уйди!
— Да пустите меня!
— Уходи отсюда! — кричал отец.
Наконец Эрнестина сорвала с себя юбку, накинула Гриете на голову, и втроем они выволокли корову во двор. Пеструха выбежала сама.
