Но то, что я знал, я до поездки знал во многом умозрительно. Хотя я работал среди людей, которые постоянно ездили туда и сюда, распространяя Америку по послевоенному миру, сами мы путешествовать возможностей не имели. Европа и ее прошлое были для меня словами в книгах, репродукциями на мелованной бумаге, выставками в Бостонском художественном музее, или в музее Гарднер, или в музее Фогга. Меня завораживала мысль, что жители Флоренции, этого маленького города, озарили человечество новым огнем – благо огниво и трут тут имелись, в этом не было недостатка. Глядя через реку, я с неубывающим изумлением видел отчетливый и словно бы уменьшенный перевернутым телескопом пейзаж – холмы и кипарисы, как будто срисованные у Леонардо.
Здесь я уже не был производителем; я был не сценаристом и не режиссером, а зрителем, учеником, почтительным деревенским родственником. Каждый белый американец, желающий знать, кто он есть, должен заключить мир с Европой. И ему повезло, если вести переговоры он может, как мы, в долине Арно.
И наконец, мы были не одни, нам было с кем – и с нами было кому – делиться. Снова четверо в Эдеме. И это не фигура речи. Мы чувствовали это, говорили об этом, обсуждали смысл. Это влияло на наше восприятие всего, что открывалось взорам. Мы сознавали, что нам дан второй шанс.
Потому-то, глядя в Санта-Мария-дель-Кармине на “Изгнание из рая” Мазаччо, всматриваясь в его горестно-неуклюжую Еву, потрясенную осознанием беды, и в бредущего рядом, закрывшего лицо руками Адама, кто-то из нас вслух задался вопросом: смог бы Мазаччо или кто-либо другой сотворить что-нибудь на противоположную тему? Изобразить нашу ситуацию? Смог бы художник показать в выражении лица и позе восторг с примесью смирения, почти слезную благодарность за возвращенный рай?
Это был вопрос для Сида – словно по заказу; он погнался за этим интеллектуальным “зайцем”, как терьер. Смотрите: Мильтон испробовал и то и то. Мы все читали “Потерянный рай”. А “Возвращенный” кто из нас читал? (Мы с ним читали, потому что с нас требовали.) Или Данте – лучшего примера не найти. Его “Ад” кипит жаркой жизнью, а “Рай” – теологическое безе. Испорченные и несчастные всегда имеют наибольший успех, потому что грех и страдание – самое обычное из всего, что происходит с человеком. Формально главный герой “Потерянного рая” – Христос, на самом же деле – Сатана. Падшее величие всегда более содержательно, чем бледное совершенство. Или взгляните на живопись, на всех этих Христов, чьи благостные лица не вяжутся с кровавыми ранами, на этих безликих ангелов. Святость не находит иного выражения, помимо бессмысленной улыбки. Другое дело Иуда на Тайной Вечере, старающийся скрыть свое предательство, с символической кошкой позади него, – в нем видна человеческая сложность. И представьте себе, что идете по Торнабуони и в один и тот же миг видите благосклонно улыбающуюся Беатриче и Уголино, грызущего череп Руджери; кто привлечет ваше внимание?
Как обычно, Чарити нашла эти рассуждения, уместные в учебной аудитории, малоубедительными.
А как, поинтересовался я, он должен был поступить? Пройти мимо? Проигнорировать его? Сосредоточиться на красоте адского пламени? Миновать Девятый круг, насвистывая?
Да ладно тебе, сказала Чарити. Я серьезно. Да, искусство и литература подвержены этим веяниям, но почему бы тебе не отвернуться от того, на чем сосредоточены многие нынешние авторы, и не написать про подлинно порядочного, доброго, хорошего человека, который живет нормальной жизнью в нормальной среде, интересуется тем, чем интересуется большинство, – семьей, детьми, образованием? Напиши что-нибудь
Она высказала мне это пожелание с самой яркой из своих улыбок, с дружеской, заинтересованной, доброжелательной, жизнелюбивой улыбкой. Она высказала его с теплым чувством и из лучших побуждений, наполовину беря свои слова назад, пока они еще звучали, произнося их главным образом потому, что ей было жаль, что это невозможно.
Я пообещал поразмыслить на эту тему.
