Данилов был ею удивлен. И был доволен ею. Правда, некоторые сочетания звуков вызывали в нем протест, но Данилов вскоре склонился к тому, что протест неоснователен, а и такие сочетания возможны, просто они и для него свежи. Но он-то хорош! Сам же их создал и им удивляется! Сам же причудливым образом — но вполне сознательно и с удовольствием — смешивал звуки, ту же валторну сводил с ситарами, выхватывал дальние обер тоны, и прочее, и прочее!.. «Нет, что-то есть, — думал Данилов, — есть! Эту музыку исполнить бы в другом месте!..» Музыка звучала и трагическая, даже паузы — а паузы были частые и долгие — передавали напряжение и ужас, но в ней была и энергия, и вера, и случались мгновения покоя, надежды. Данилов был свободен в выражениях и звуковых средствах, и даже инструменты, каким он не всегда доверял раньше — тенор-саксофон, электропианино, губная гармоника, синтезатор, — оказались в колодце уместными…
Танцевальную мелодию начала скрипка, и тут механический щелчок, похожий на щелчок тумблера, остановил ее.
— Все, — сказал Валентин Сергеевич. И обратился к Данилову: — Что это?
— Как что? — удивился Данилов. — Что именно?
— То, что мы сейчас вынуждены были слушать.
— Кто же вас вынуждал?
— Ведите себя серьезнее. Что это?
— Это музыка…
— Что?
— Это музыка, — твердо и даже с некоторым высокомерием сказал Данилов.
— Какая же это музыка? — в свою очередь удивился Валентин Сергеевич.
— Это музыка… — тихо сказал Данилов.
— Хорошо, — произнес Валентин Сергеевич. — Предположим, это музыка. В вашем понимании. Но отчего она звучит в вас? И так, словно в вас — сто инструментов?
— Это и есть уточнение?
— Отвечайте на вопрос, — строго сказал Валентин Сергеевич.
— Я же музыкант! — сказал Данилов. — Я — одержимый. Я и сам страдаю от этого. Но музыка все время живет во мне. Деться от нее я никуда не могу. Это мучительно. Что же касается множества инструментов и голосов, то что поделаешь, я — способный.
— Но это странная музыка, — сказал Валентин Сергеевич.
— Вся новая музыка странная, — сказал Данилов. — Потом она становится тривиальной. Эта музыка — новая. Она, простите, моя. В последние годы я увлекся сочинительством. Это как болезнь. Возможно, я музыкальный графоман, но сдержать себя я не могу. Где только и когда я не сочиняю! Порой с кем-нибудь разговариваю или делаю что-то, а сам сочиняю. Вот и теперь музыка рождается во мне. И я не волен это прекратить.
«Наверняка и сейчас пишут мои мысли», — думал Данилов.
— Вы помните, при каких обстоятельствах вы сочинили и исполнили только что прослушанную… музыку?
— Да, — сказал Данилов. — В Колодце Ожидания.
— Это звуковая реакция на увиденное и пережитое там?
— Не совсем, — сказал Данилов. — Нет, это скорее самостоятельная музыка. Конечно, я многое видел тогда и о многом думал. О чем — вам известно. Но я и сочинял одновременно. Такая у меня натура.
— Он и теперь сочиняет! Но только не музыку! — вскричал, как Данилов понял по звуку, тот самый демон, что поддержал Валентина Сергеевича. — Он сочиняет, но не музыку! И слышали мы не музыку! Я сам играл на чембало и на клавикордах. Таких звуков в музыке нет. И не должно быть.
— Я имею в виду настоящую музыку, — сказал Данилов. — Ее звуковые ресурсы неограниченны. Я стараюсь осваивать эти ресурсы.
— Все, что звучало, бред, не музыка! Возьмите хоть это место, — и демон с репейником в петлице включил запись особо возмутившего его места.
Данилов сидел чуть ли не обиженный. Все, видите ли, бред! Но что они поняли? Ведь в его музыке (Данилов после прослушивания иначе не думал) были эпизоды и совсем простые, с хорошо развитыми мелодиями, и даже игривые мотивы, и совершенно ясные фразы в четыре и в восемь тактов, и танцевальные темы, где же сумбур-то! Конечно, временами шли места и очень сложные, но то, на какое указывал любитель чембало, к ним не относилось.
— Что тут сомнительного или непривычного? — сказал Данилов с горячностью. — В земной музыке такого рода сочинения известны с начала века. Это не мое изобретение. Моя лишь тема. Я использовал принцип двенадцатитоновой техники — равноправие исходного ряда, его обращения, противодвижения и обращения противодвижения. Есть такая латинская формула: «Пахарь Арепо за своим плугом направляет работы». Выстрой ее по-латыни в пять строк и читай как бустродефон, то есть ход быка по полю — слева направо, справа налево и так далее, и смысл будет равноправный… Вот и мой бык ходит в этом отрывке по полю с плугом…
— Хватит, — оборвал его Валентин Сергеевич. — В дальнейших разговорах о музыке нужды нет.
— Но как же, — возмутился Данилов, — мне приписывают музыкальную несостоятельность, а я профессионал, и я не могу…
— Хватит, — грубо сказал Валентин Сергеевич. — Все.
