— Меня заинтересовал магический квадрат, какой здесь возникает. Напомните мне его текст.
— У вас есть на чем записать? — спросил Данилов.
Демон пошарил по карманам, покачал головой:
— Ну вот, если только на манжете.
Он вручил Данилову лучевой карандаш, а потом протянул левую руку, вытрясывая манжету из-под рукава. Данилов писал старательно, однако дрожание пальцев не прошло, и линии дергались.
На манжете вышло:
— Смотрите, — сказал Данилов. — Теперь читайте снизу и наоборот. А теперь ходом быка с плугом. Справа налево… А потом — сверху вниз, вверх, вниз… И так далее… Видите?
— Да. Очень занятно.
— Неужели этот квадрат здесь неизвестен?
— Наверное, был известен. Но о нем забыли.
— Музыка же строилась так… — начал Данилов.
— Я понял, — сказал собеседник.
Он смотрел на свою манжету, а Данилов наблюдал за ним и вспоминал, звучал ли его голос во время разбирательства. И вспомнил: «Следует испросить утверждение…» Да, тот самый спокойный баритон. «И ведь не полагалось ему по правилам, — подумал Данилов, — напоминать о чем-либо Валентину Сергеевичу. А он напомнил. Как бы вынужденно. Будто Валентин Сергеевич и не собирался ничего выслушивать ни у какой расщелины».
— Спасибо, — сказал демон. — Извините, я вам не представился. Меня зовут Малибан. И еще. Эти хлопобуды… или будохлопы собираются в Настасьинском переулке?
— Да, в Настасьинском… А что?
— Так, — сказал Малибан. И добавил, скорее шепотом: — Мне думается, вы напрасно не внесли в Настасьинском переулке вступительный взнос…
Малибан отошел к мягким диванам.
Данилов в растерянности постоял у барьера, затем не спеша, тоже как бы прогуливаясь, отошел к стулу. Сел. Совсем недавно, в начале перерыва, он чувствовал себя обессиленным рабом, свалившимся на смоченный кровью песок римской арены, меч его был сломан, а в проходе за решеткой ревели оголодавшие львы. Демоны по ту сторону барьера тогда представлялись ему зрителями из лож Колизея, какие могли дать знак и впустить львов. Теперь, после беседы с Малибаном, Данилов ожил. Какие там рабы и какие ложи! А напоминание Малибана о музыке и вовсе укрепило Данилова. Опять он знал, что он Музыкант, и потому признавал себя равным каждому.
Новый Маргарит, попивавший во время разговора Данилова с Малибаном прохладительный напиток в компании с незнакомыми Данилову основательными демонами, оставил их, подошел к барьеру. Он был оживленный и светски-легкий. Улыбался. Данилов не удивился бы, если б Новый Маргарит принес и ему бокал с напитком. Однако не принес. Новый Маргарит как будто бы явился из восемнадцатого века, на нем была черная судейская мантия британского покроя и пепельный пудреный парик. Данилов встал, подошел к Новому Маргариту.
— Ну как? — спросил Новый Маргарит.
— Что как?
— Ну так.
— Ничего, — сказал Данилов.
— Ты хорошо защищаешься.
— Тебе не повредит разговор со мной?
— Если всего опасаться… Потом, твои проступки и падения — они твои, а не мои.
— А надолго — повременить-то?
— Я не знаю… Хотя и догадываюсь. — Новый Маргарит улыбнулся, в его глазах было лукавство, был намек, мол, мне понятен твой секрет, но коли ты о нем молчишь, так и молчи. — А ты ловок. Все думали — конец. И вдруг — на тебе!
— А кто это произнес — «повременить»?
— Ты всерьез или шутишь?
— Я шучу, — быстро сказал Данилов. — А ты тут кто? Эксперт, исследователь, знаток права?
— Всего понемногу.
— И знаток музыки?
— В известной степени… Я развил в себе многие способности. И даже те, каких у меня не было. Но ты в музыке, естественно, сильнее меня. И не только меня. — Опять в глазах Нового Маргарита был намек.
— Ты тепло одет.
— Функции мои здесь таковы, что мантия и парик мне положены. Маскарад, конечно. Но иногда приятно перерядиться. Эдак поиграть…
— Ты был вынужден просматривать мою жизнь? Велика радость!
— Ну и что? — Новый Маргарит говорил теперь тише. — Как вел себя, так и веди. Из роли не выходи.
— Из какой роли?
— Из такой… И еще. К тебе подходил Малибан. Пойми, в чем был его интерес. И в чем твоя выгода.
— Когда обсуждали приговор, ты промолчал?
— Нет. Я сказал: «Лишить!»
— Что же ты теперь даешь мне советы?
— Во всяком случае, не из-за воспоминаний юности.
Ударили по рельсу. Вряд ли по рельсу. Но звук напомнил Данилову рельс. Данилов не успел отойти от барьера, не сделал он и ни единого движения, а ремни уже прижали его к спинке стула. И опять Данилов оказался в судебном зале. Но зал преобразился. На лицейскую аудиторию он уже не походил, а имел сцену, оркестровую яму, небольшую, какие устраивали в драматических театрах в прошлом веке, был здесь и партер, там стояли светлые кресла, обтянутые розовым шел ком. В зале был полумрак, но привычный, земной. Электрический синий свет, нервировавший Данилова, иссяк.
