— Я их отнес в дома, — сказал Михаил Никифорович, — где к ним относятся внимательнее, чем здесь. Там их поливают.
— Их надо вернуть, — чуть ли не приказала Любовь Николаевна.
— Если для вас важно, — сказал Михаил Никифорович, — то и займитесь сами.
— Вынуждена буду заняться. — И Любовь Николаевна сжала губы.
— Проверьте прочие ваши вещи. Нет ли пропаж, порчи и потрав. Не загрызла ли их моль. Я за них в ответе.
— Прочие вещи меня не волнуют, — сказала Любовь Николаевна. — И я хотела бы, чтобы собрались на квартире Валентина Федоровича Зотова. Я должна сделать заявление.
Назавтра днем Михаил Никифорович зашел в пивной автомат, надеясь избежать походов по домам пайщиков кашинского сосуда. Особых удивлений по поводу возвращения Любови Николаевны в субботней компании высказано не было. Но и головные уборы в воздух никто не швырял. Даже Шубников с Бурлакиным. Похоже, все были раздосадованы или хотя бы озабочены.
— А что ей надо от нас? — спросил Филимон Грачев.
— Она выступит с заявлением, — сказал Михаил Никифорович. — Она настаивала и на присутствии Шубникова с Бурлакиным.
— Опять ты, Миша, — печально произнес дядя Валя, — у нее под каблуком…
— Или под копытом, — сказал Филимон Грачев.
— А я не пойду, — сказал Каштанов. — У меня нет пая.
— Ни у кого нет никаких паев, — сказал Михаил Никифорович. — По этому поводу имеется документ. С кровью дяди Вали.
— Но что вспоминать о каком-то документе, об этом так называемом акте о капитуляции? — вступил в разговор социолог Серов. — Это же была игра.
— Игра, — поддержал его дядя Валя.
— Не похоже было, что вы, Валентин Федорович, тогда играли, — сказал я.
— Тогда было не похоже, а теперь…
— Все же надо прийти на встречу с ней подготовленными, — высказал соображение Серов.
После его слов собеседники зашумели. Еще чего! И так сделаем одолжение, если явимся на встречу с Любовью Николаевной, — отчасти из-за того, что и Любовь Николаевна была все же существом женского пола или рода, а отчасти и из-за бурундучьей любознательности. И все.
Как беспечны мы были!
И какими возмутительно корректными оказались мы в воскресный день! Все без пяти одиннадцать пришли на Кондратюка, в дом Валентина Федоровича Зотова. Иные, сами знаете почему, с сумками. Что нас туда принесло? Что нас сделало беспечными и забывшими все печали? Вера в собственную самостоятельность и независимость? В собственную самоценность и самодостаточность? И она. Но, главное, мы встали поутру беспечными, беззаботными, ничем не омраченными. Легкими и пушистыми… И выслушали заявление.
— Снова здорово! — удивился Филимон Грачев.
— Я пойду, — сказал я, — из-за своих четырех копеек я теряю уйму времени.
— Останьтесь, я вас прошу… К тому же мало кому известно, какое время потерянное, а какое — найденное.
Этот довод Любови Николаевны сокрушил меня. Любовь Николаевна сидела нынче в сером пиджаке и серой юбке английского стиля. Стиля определенно делового, причем при взгляде на Любовь Николаевну являлась мысль: «Вот такие пиджаки дамы надевают, когда хотят получать «Знак Почета»». Однако и иные ордена могли подойти к этому пиджаку. Несколько смягчала строгость английского стиля белая шелковая блуза с кружевным воротником. В ней было нечто от французов. Впрочем, и у французов случались Жанны д’Арк. И в блузе с кружевами Любовь Николаевна выглядела начальницей, способной править морями.
— А не влетело ли вам? — обратился к Любови Николаевне Филимон. — Не вмазали ли вам? Не накрутили ли хвост? Не выпороли ли розгами и не отправили ли под зад коленом обратно к нам?
— Я не имею сейчас возможности разъяснить вам все, — сказала Любовь Николаевна. — Но удивлена резким тоном вашего ко мне обращения.
— Филимон, ты на самом деле нынче неучтив, — деликатно и как бы призывая к добродушию произнес Каштанов.
— А ты замолкни! — сказал ему Филимон.
Получалось так, что Филимон Грачев становился чуть ли не застрельщиком в команде пайщиков кашинского сосуда, чуть ли не лидером атак в ней. Или нет. Команды в квартире дяди Вали не было. Общность распалась. Она и прежде была условной, а теперь, выходило, распалась вовсе. Все утонули в своих интересах, и каждый думал, как именно ему быть дальше и что может именно ему принести поворот истории с Любовью Николаевной. Один Филимон Грачев для себя, видимо, все установил, разбомбил вертикали и горизонтали, угадал подъемный вес штанги, а потому и позволял себе быть неучтивым. Остальные же или просто оказались погребенными под сводами слов Любови Николаевны и к свету еще не выбрались, или же, не испытав особых расстройств, имели причины для дипломатического поведения. Серову, наверное, хотелось бы держаться подальше от неопознанных сил, однако — из-за каракулевой шапки — он был вынужден тихо сидеть со всеми. У Михаила Никифоровича образовались свои сложности. Валентин Федорович Зотов месяцы уже пребывал, возможно, душой не здесь. Бурлакин и Шубников, вероятно, не желали пока раскрывать себя. А Филимону Грачеву все было нипочем.
