И Голушкин отбыл осуществлять. Шубников знал, что осуществит Любовь Николаевна, но на поверхности жизни должно было происходить чиновное движение бумаг. В минуты счастливых спокойствий и самому Шубникову могло показаться, что никакой Любови Николаевны вовсе нет.
Дело с антропомаксимологией как с видом услуг было административно решено к обеду, и Игорю Борисовичу Каштанову спустился заказ сочинить оду для электрического табло. Отвлекало и нервировало Шубникова ожидание Михаила Никифоровича. Однако Михаил Никифорович не приходил… Не пришел он и на второй день. И на третий. Нетерпение Шубникова, вызывавшее в бессонные часы сомнения и досаду, обернулось чуть ли не ненавистью. «Ах вот ты какой! Да тебя стоит стереть в порошок!» Но выражение вышло скорее аптекарское, и Шубников отчитал себя. Зачем же злиться на человека, если ему недоступно понимание высшего? Ему следует сострадать…
На четвертый день Михаил Никифорович явился, и Шубников сразу понял, какова будет рецензия.
— Это неправда, — сказал Михаил Никифорович, положив рукопись на стол Шубникова.
— Ни капли правды? — язвительно спросил Шубников.
— Капли есть, — сказал Михаил Никифорович. — Случаи, которые ты описал и перечислил, были.
— Ну так что же! — вскричал Шубников.
— Неправда то, к чему ты желаешь меня подвигнуть, — сказал Михаил Никифорович.
— Значит, бросить все, что мы делаем?
— Какое отношение имеет ваше дело к тому, что ты написал? Останкино оно не улучшит. Да вы и навязываете себя Останкину.
— Мы никому ничего не навязываем, — с достоинством произнес Шубников. — К нам идут, едут, плывут и прилетают.
— Возле вас сытые проголодаются.
— Помарки неизбежны. Особенно в поиске. И вначале. Но мы не для аппетитов потребителей, ты ошибаешься.
— Хорошо, коли так. Но пока до свидания.
— Ты пожалеешь! — зло сказал Шубников. Или зловеще.
— Понимать как угрозу? Предупреждение уже было сделано…
— Рассуди сам.
— И что же, вы полагаете меня взорвать?
— Необязательно, — жестко сказал Шубников. — Но вдруг ты станешь свидетелем такого, от чего тебе будет стыдно и горько, и ты ощутишь себя виноватым?
— Присутствует ли честь в вашем предприятии?
— Ты напрасно оскорбляешь нас, подозревая в отсутствии чести. И дорого обойдется Останкину и тебе твое упрямство или неприязнь к нам, — произнес Шубников с грустью и с жалостью к Останкину и Михаилу Никифоровичу.
— Приму к сведению, — сказал Михаил Никифорович и покинул Ищущий центр проката.
Шубников рассвирепел, обиженным зверем метался по кабинету. Он был готов уничтожить саботажника и предателя. «Предатель! Предатель!» — шептал Шубников. Отчего Михаил Никифорович выходил предателем, Шубников не задумывался. Предатель, и все. Был рядом, обнадеживал участием, а взял и изменил делу. Да и более ярые мысли могли прийти в голову самолюбивому автору, чье сочинение, или исследование, было не принято и оскорблено. Оплевано было. Но вскоре Шубников решил, что уничтожать предателя, клеветника и саботажника — лишь унижать самого себя, а Михаил Никифорович достоин одного — презрения, презрения, презрения! Хотя, конечно, и ничто иное не исключалось. Остывая, Шубников стал думать, что гордость гордостью, а пай остается при Михаиле Никифоровиче и, возможно, он, Шубников, увлекшись и переоценив силу своей «Записки», в простодушии ошибся, а Михаила Никифоровича вовлекать в сподвижники следовало совсем иным способом. Каким — предстояло открыть. Или изобрести. Способ мог оказаться и самым неожиданным…
Часом позже Шубников рассказал Бурлакину о разговоре с Михаилом Никифоровичем. Рассказ вел в лицах, разволновался, Михаил Никифорович опять вышел у него предателем, клеветником и интриганом, останкинским макиавелли.
— Слушай, — сказал Бурлакин, — ты-то не прикидывайся несведущим или отуманенным человеком, который не понимает, что занят вовсе не улучшением нравов.
— Если ты такой здравомыслящий и справедливый, почему же приходишь сюда? — с обидой спросил Шубников.
— Мне свойственны увлечения. И пока интересно.
— Но ведь вы с аптекарем не правы, пусть и в разной степени. Да, за этот прокат я ухватился случайно, но форму, хоть и случайную, мы можем подчинить сути. И подчиним! А сорняки прополем и отбросим! Все войдет в соответствие с тем высоким, что есть сейчас во мне. И, надеюсь, в тебе.
— Не бредем ли мы в лес дремучий? — засомневался Бурлакин.
— Прежде ты любил рисковать.
— Ради чего?
— Если разобраться — ради ничего.
— Вот именно. И риск тот был собственный, огорчал немногих. Забавы хороши поначалу, но когда происходит их трансформация…
— Для меня теперь нет забав! — оборвал его Шубников. — Но если все так плохо, сейчас же все и прекратим!
Долго Шубников сидел сникший, будто раздавленный судьбой. Бурлакину стало жалко его.
— Попробуем еще немного… — сказал он неуверенно. — Но я тебя прошу. Ты особо не гни дядю Валю. Он ведь и сломаться может.
— Я все знаю. И вижу.
— Эх, Шубников, — покачал головой Бурлакин, — тебе бы какойнибудь женщиной увлечься. Вон ты на вид какой стал плейбой. Или денди.
— Что? — удивился Шубников. — К чему ты заговорил о женщине?
