Утром к Шубникову пришло желание жить аскетом, и он постановил: спать отныне на солдатской постели, укрываясь одной лишь шинелью. Он насмотрелся на фраки, манишки, ожерелья, кулоны, браслеты и хлысты. Нога его более не ступит на камни дворцовых лестниц. Все женщины — интриганки с беличьими мозгами, Любовь Николаевна и Тамара Семеновна в их числе. Он подумал даже о том, чтобы спать на досках с гвоздями, но посчитал, что это излишне, что Рахметову они понадобились не для аскезы и страданий, а для житейского спора, ради приключений, свойственных времени. К досаде своей, Шубников вспомнил, что кровать с металлической сеткой Мардарий, проголодавшись, может и изжевать, а диван он не трогал, и Шубников решил ночевать и думать лежа на диване, однако имея одну лишь солдатскую шинель. Собравшись же уходить из дома, Шубников понял, что носить теперь будет ватник. Однако ватника в доме не было, и его пришлось востребовать известным способом. «В последний раз», — уверил себя Шубников.
О своем намерении удалиться от дел он полагал объявить Голушкину сразу же. Но, приняв его, неожиданно отдал распоряжение, не совпадающее с гордым решением: «Уберите все эти ампиры, все эти канделябры и жирандоли. Кабинет должен быть строгим и соответствовать времени». Директор Голушкин, не дождавшись выговоров и укоров, стал каяться. Да, он совершил ошибку, согласившись разрешить подсобному рабочему Зотову прислуживать на балу, уж больно тот упрашивал об этом, и вот такой скандал.
— А-а-а… — протянул Шубников равнодушно. — Он что, и теперь буянит?
— Нет, — сказал Голушкин. — Не буянит. Ходит тихий. Убрать его?
— Ни в коем случае, — сказал Шубников. — Пусть ходит тихий.
— О том, как закончились вчера занятия с погружением, вам доложит староста. Но она сейчас на Королевских скачках.
— Хорошо, — кивнул Шубников.
Голушкин разъяснил себе и ватник, и удаление жирандолей, и утреннюю апатию Шубникова, а потому незамедлительно разложил на столе документы, эскизы, сметы, имеющие отношение к народному гулянью на улице Королева. Шубников сначала встал как бы нехотя, потом тоже как бы с ленцой снял ватник, а через три минуты преобразился. Он не мог удалиться в частную жизнь, не устроив грандиозное для Останкина зрелище с балаганами, каруселями и фейерверками. Заказчики с водонапорной башни прекратили сомневаться, в особенности когда узнали об интересах Института хвостов, их даже обидело намерение Института хвостов оттеснить их.
— Средства они уже внесли, — сообщил Голушкин и стал рассказывать о проблемах депозитария имени Третьяковской галереи, а Шубников все любовался эскизом двухэтажной карусели-самоката с вертящимся фонарем-чебуречной.
— Что-что? — переспросил Шубников.
— Такое стали в депозитарии закладывать, что не по себе бывает, — сказал Голушкин.
— И что же такое?
— Души предлагают, я советую этим острякам обращаться по иному адресу, хотя бы на Лысую гору или в Лейпциг, в известный кабачок…
— Напрасно, — серьезно сказал Шубников. — Души принимайте в заклад.
— Да? — обеспокоенно взглянул на него Голушкин.
— Безо всяких сомнений. Еще что предлагают?
— Все чрезвычайно невещественное. Скажем, муки совести. Или воздушный поцелуй актрисы Неёловой. И такое, о чем неприятно говорить. Память о матери. Или — любовь к отечеству.
— Воздушный поцелуй оставьте поклоннику актрисы. А все остальное берите, но при строжайшем соблюдении документации.
— Есть заявки на переселение душ. Просьбы интимных свойств, — подал новую бумагу Голушкин.
— Это ваша компетенция, — сказал Шубников. — Переселите несколько штук для пробы. Свалим гулянье и займемся проблемами переселения душ.
Шубников взял панорамный эскиз, на котором от башни и до станции метро бродили толпы.
— Вот смотрите: гуляют, кушают бублики и поют.
— Народ, который поет и пляшет, зла не думает, — сказал Голушкин.
— Это вы к чему? — удивился Шубников.
— Это не я, — объяснил Голушкин. — Это Екатерина, которая Вторая.
— Полагаю, что женщина заблуждалась, — покачал головой Шубников.
— Вас поджидает помощник по текстам, — уходя, сообщил Голушкин.
Вот уж Игорь Борисович Каштанов вовсе не нужен был нынче Шубникову! Каштанов вошел чистый, новенький, расплатившийся недавно с досадными долгами, частными и государственными, пахнущий детским мылом. Сказал:
— Я хотел поговорить с тобой по-дружески…
— По-дружески — в другие часы и при других обстоятельствах. Но что-то я не помню, чтобы мы с вами были когда-то особенными друзьями.
— Но я… Все-таки я не самый последний человек здесь… Я ведь при… вас… министр словесности, что ли. И не одной лишь словесности. Я и пропагандирую дело…
— Ладно, говорите. Но я ценю ваше время.
— Тогда я обращусь к вам в другие часы и при других обстоятельствах.
— Не устраивайте сцен. Если у вас есть соображения по службе, выкладывайте их теперь.
— Вестник с приложением.
— Как понимать?
