— Глупая, стало быть, молва. Решения у нас заурядные. При Петре Великом мастера были куда изобретательнее. Мы забыли их ремесло и дерзость. Кстати, для триумфа водонапорной башни мне нужны уточнения. Там два пункта. Сто двенадцать лет башне. Так? И рекорд в напоре воды. Какой именно рекорд?
— Я не помню, — поморщился Шубников. — Рекорд и есть рекорд, не важно какой.
— Мне важно, — сказал Бурлакин. — Дай мне точные данные, какой объем башни, какой напор, давление, сколько пролито воды за сто двенадцать лет, сколько…
— Дадут тебе, дадут! Не зуди!
— Какой у башни вид? Где стоит она?
— Откуда я знаю, где она стоит! — возмутился Шубников. — Стоит и стоит. У какого-то моста. Или путепровода.
— Ты неконкретный человек, — покачал головой Бурлакин.
— Для конкретностей есть мелкие, бескрылые служащие!
— Ты вообще неконкретный человек, — сказал Бурлакин. — И это плохо. И для меня. И для тебя. И для всех. Тебя увлекает лишь сам ход дела, процесс, игра, авантюра, лепка ситуации, мечтание о чем-то, что получится и сотворится, а что именно получится и сотворится — об этом ты не имеешь никакого представления да и не хочешь иметь, чтобы не заскучать или не разочароваться раньше времени, а между тем выходят глупости либо гадости, какие можно было бы предугадать или вычислить.
— Я — творец! — высокомерно воскликнул Шубников. — Пусть вычисляет ваша наука.
— Какой ты творец! Ты недоучка и игрок, которому долго не везло по мелочам. Но вырастет у тебя седая полынь.
— Какая же полынь вырастет в день с фейерверками?
— В этот день — не самая горькая. Этот-то день промежуточный. Но драки, перебранки и скандалы ожидать можно.
— Только-то? — усмехнулся Шубников. — Это не причина для печалей. И полагаю, что драк и перебранок не случится. Есть кому постеречь спокойствие. А не хватает сторожей — наксерим. Иногда необходимы и персонажи одноразового использования.
— Их надо отменить вовсе, молодцов и девушек в кимоно.
— Ба! — чуть ли не обрадовался Шубников. — А кто же это их придумал и завел, не напомнишь?
— Я, — сказал Бурлакин. — Но был беззаботен или безрассуден. Придумал ради шутки, как пародию. Теперь вижу, что они способны принести лишь пагубы и порчи. Они саморазвиваются и еще возьмут Палату в зависимость. Их необходимо отменить. Но это придется сделать тебе.
— А ты что же, устраняешь себя?
— Фейерверк — мое последнее дело на улице Цандера. Я уйду отсюда.
— Измена? Отступление? Или позорное бегство? — с издевкой спросил Шубников.
— Я не хочу более играть чужими игрушками, — сказал Бурлакин. — Или по-другому — играть на чужих инструментах.
— Моими, что ли? Или — на моих?
— В том-то и дело, что и не твоими. И не на твоих.
— Хорошо, — сказал Шубников. — Договорим после.
— Договорим. Каштанова ты ко мне присылал?
— С чем?
— С указанием, прозвучавшим, впрочем, просьбой. Восславить в небе тебя. Водонапорную башню. Институт хвостов и тебя. Выдан был даже текст бегущей в небе строки.
— Я его не присылал.
— Не присылал, значит, не присылал. Я пойду. И вот тебе смета на фейерверк. А с ней и список необходимого.
Смета и список озадачили Шубникова. В примечании Бурлакина утверждалось, что фейерверк с лазерами и иллюминация на улице Королева должны превзойти огненные и световые эффекты триумфа Ништадтского мира. Но то празднование, успокаивал Бурлакин, было небогатым, а вот однажды только на храм Януса в небе Петербурга пошло двадцать тысяч огней, в небе же двигались и огненные воины, затворявшие дверь храма и подававшие друг другу руки. «Этак он нас разорит», — подумал Шубников. Впрочем, средства он мог не жалеть, к тому же теперь его Палата соединилась делами со множеством контор и фирм, имевших деньги, какие неизвестно на что надо было тратить, деньги эти директор Голушкин научился, к удовольствию многих сторон, пускать в ход. Шубников умел на время забывать неприятности либо использовать их выгодно для себя, и он сразу как бы выпустил из памяти измену или отступление Бурлакина, а вот мысли об украшении неба похлестче, чем после Ништадтского мира, его возбудили.
С той минуты Шубников почти не сидел в кабинете, за пять дней он и домой забегал редко, не беседовал с Мардарием, совсем не спал, если и задремывал, то на сухих досках где-нибудь на площадке, положив под голову чужой ватник, пахнувший соляркой или креозотом, ничего не ел, кроме яблок джонатан из рук Тамары Семеновны. Тамара Семеновна то и дело оказывалась вблизи Шубникова преданной сестрой добросердия, укладывала ватник под голову Шубникова, сидела рядом с тружеником, отгоняя от него шумы. В глазах ее Шубников заставал умиление и был благодарен ей за то, что она не вступала с ним в разговоры, а быстро уходила куда-то, стараясь не быть навязчивой. Впрочем, когда Тамара Семеновна исчезала, он забывал о ней.
