— Меня не отнесешь к людям осторожным, — сказал Перегонов. — Но все же во мне есть нечто от моей старой мамы. А она при всяких переменах обстоятельств прежде всего задумывается: «Только бы не стало хуже!» Это не трусость. Это благоразумие. С вашими добычами и увлечениями может стать хуже. А потому мы пока с вами раскланиваемся.
— Пока?
— Ну кто же знает, что с нами будет завтра?
— Я знаю, что завтра будет с вами, — сказал Шубников. — И вам станет хуже, если будете путаться у нас в ногах.
— Вот это вы зря, — надулся Перегонов. — Я говорил с вами откровенно. И мы обидчивы, запомните это.
«Раскланяться решили! — думал Шубников. — А наблюдателей-то наверняка оставили. Мы еще раскланяемся! Мы еще со всеми раскланяемся! С истреблением света!»
— Напрасно меня вели сюда сопровождающие, — сказал доставленный к Шубникову Бурлакин. — Я бы и сам сегодня пришел. Но беседовать, полагаю, мы будем без свидетелей.
Сопровождающие удалились.
— Все, — сказал Бурлакин. — Надо прекращать. Сушить весла. Снимать червей с крючков. И ты это понимаешь.
— Я не понимаю, — суетливо заговорил Шубников. — Не понимаю! Рано. Не понимаю!
— Твое дело. Я ухожу.
— Это измена! — вскинул руки Шубников. — Ты — предатель!
— Не юродствуй, — сказал Бурлакин.
— Да, ты — предатель! Это постыдное бегство! Измена!
— Считай как хочешь. Я сыт игрой и развлечением.
— Тебе не было интересно? Ты лжешь!
— Поначалу, по безрассудству, было, — сказал Бурлакин. — Но я повзрослел и посерьезнел. И увидел, что для меня здесь все чужое. Увидел, к чему все может привести. Понял, что мне лишь дозволили тешить себя чужими игрушками. Ты заказывал, я придумывал, но все это было не мое, не мной сотворенное, а мне лишь поданное неизвестно зачем. Стало быть, и я был устройством при чужих игрушках и устройствах. А это не по мне. Опыт следует прекратить. Он не удался. Он может принести лишь вред. Он и сейчас приносит вред.
— Мы же мечтали, — с пафосом произнес Шубников, — исправить и улучшить нравы!
— Ты об этом говорил. Но не я.
— Да, я говорил об этом! Я! И была ли у меня тогда и сейчас корысть? Вот эта кровать и вот эта шинель — и вся моя награда. Стали бы люди лучше и жили бы лучше!
— Твоя Палата лучше их не сделает. Напротив.
— Это спорно! Это спорно! Хотя, предположим, пока не делает. Но они сами таковы, что сразу не могут истинно понять, что им нужно. И пусть, пусть их заблуждения дойдут до крайности, пусть загнивают их души, пусть созреет и станет багровым нарыв, тогда-то и наступит раскаяние, а потом и обновление.
— И это ты поведешь останкинских жителей сквозь искушения, сквозь раскаяние к обновлению?
— Я. Мне так назначено. Моей натуре и моей воле! — гордо произнес Шубников.
— Ничто и никем тебе не назначено, — сказал Бурлакин. — А твоя воля — просто похоть.
— Не оскорбляй меня! Не дерзи судьбе! Я все отдам людям!
— Эти люди для тебя — цифры, знаки, спички, окурки. Семена и торф для опытов. Помнишь, что пели подданные Додону у Римского-Корсакова: «Без тебя мы и не знали, для чего существовали. Для тебя мы родились и детьми обзавелись». Тебе ведь нужны такие люди. Взмахнешь рукой — и они станут пожирать семечки. А потом еще что-либо, что придет тебе в голову. Угомонись, сдай пай, заживи человеком, а не избранником и пророком, тебе же будет легче и всем в Останкине, хотя многого уже и не исправишь.
— Ты не только постарел, но и поглупел! — рассерженно заключил Шубников. — Если бы ты захотел, я бы произвел тебя в академики, в те, что заправляют институтами и ездят в Стокгольм за премиями, и предоставил бы тебе открытия, какие другим в этом веке не снились!
— Это опять же были бы чужие игрушки. Да и неплохо бы научиться пользоваться открытиями, какие уже сделаны.
Шубникову вдруг захотелось разжалобить Бурлакина, ощутить снова его дружеское расположение и понимание, он и слезу сострадания к себе, к Бурлакину, к человечеству готов был пролить сейчас, обхватил Бурлакина за плечи, предложил пойти на кухню, поставить на стол бутылку коньяка, стаканы…
— Нет, — сказал Бурлакин. — Я прошел сквозь искушения и раскаяние. Ничего отменять не буду. И ты верни пай.
— Я не могу! Нет! Не тот день. Не тот час… Сегодня мне… нам… нам! — отказано в бессмертии!
— Мне не нужно бессмертия, — сказал Бурлакин.
— А мне нужно! Нужно! — закричал Шубников. — Но мне в нем отказано!
— Теперь ты станешь совсем опасен, — покачал головой Бурлакин. — Но оставь хоть в покое дядю Валю. Облегчи ему жизнь. Иначе он погибнет.
— Он не погибнет, — холодно сказал Шубников. — Это не в моих интересах.
— Я знаю, что это не в твоих интересах. Однако в увлечении ты можешь совершить и то, что не в твоих интересах.
— Не ты ли вместе со мной начинал затею с дядей Валей?
— Я, — сказал Бурлакин, — я за все отвечаю вместе с тобой. И если ты не прекратишь забавы, я стану тебе мешать.
— Помешать мне ты вряд ли сможешь, — высокомерно сказал Шубников.
— Смогу. И знаю как. И не вбивай в голову, что ты особенный. Ты вполне заурядный. Но это-то и опасно.
