Любовь Николаевна расхохоталась торжествующе, будто бы счастливо и так, что дом Михаила Никифоровича должен был рухнуть от ударов звуковых волн. Но дом устоял.
— Назовите меня еще и гулящей! — все еще с сиянием в глазах сказала Любовь Николаевна. — Или хотя бы вспомните снова Манон Леско. И вам будет легче принять решение.
— Я уже принял решение, — сказал Михаил Никифорович.
— Наконец-то, — стала серьезной Любовь Николаевна. — Впрочем, я сомневаюсь, выполните ли вы его.
— Я выполню его.
Любовь Николаевна пристально и долго смотрела на Михаила Никифоровича.
— Раз так, у меня к вам просьба, — сказала она. — Исполните свое решение через час. Дайте мне еще час побыть с Москвой.
— У вас есть час, — кивнул Михаил Никифорович.
— Ну вот и все, — сказала Любовь Николаевна. — И все.
И тогда она поднялась, шагнула к Михаилу Никифоровичу, протянула руку и опять, как десять дней назад, стала горячей ладонью гладить его щеку и волосы, ни оттолкнуть ее, ни отступить от нее Михаил Никифорович не мог, его втягивали в себя глаза прекрасной женщины, в них была боль, затравленность, пропасть, в них была нежность, была верность, была жалость, возможно, к нему, Михаилу Никифоровичу, и к самой себе, в них было прощание.
— Вот и все.
Любовь Николаевна повернулась и летяще пошла к двери. Застывший было Михаил Никифорович не сразу, но бросился за ней в коридор, кричал:
— Погодите, Любовь Николаевна, постойте!
— Оставьте меня, Михаил Никифорович, — властно сказала Любовь Николаевна. — У меня лишь час московского времени.
Уже переступив порог квартиры Михаила Никифоровича, она снова насмешницей остановила его сло вами:
— Спалите, спалите фиалки-то! Пустяшное дело! Но, может, у вас и не выйдет ничего! Может, я просто дурачила вас!
Захлопнулась, закрылась дверь за Любовью Николаевной.
