— Вы знаете… — Похоже, Радлугин был намерен сделать серьезное заявление, но не отважился.
— Говорите, говорите, — разрешил Шеврикука.
— Мне кажется, в нашем подъезде завелся бомж. Он какой-то странный. С большой головой. И будто робот… наверху. Где кончается шахта лифта. Там вроде чердака.
— Вы туда поднимались?
— Нет, — сказал Радлугин, и было очевидно, что он ощущает себя виноватым перед социальной справедливостью и обязанностями гражданина. — Мне так кажется. У меня такое чувство. Я видел его… Этого, с большой головой… во дворе… Он нюхал жасмин… Он нездешний… Может, мне стоило сообщить в отделение? Или туда?..
— Вашу наблюдательность и чутье оценят, — строго сказал Шеврикука. — Но не надо спешить. Не надо. К тому же у вас, я полагаю, хватит хлопот и с опросными листами. А теперь, извините, я обязан отправиться по делам.
И Шеврикука, не оглядываясь, энергично зашагал к улице Королева. Он понимал, что наблюдательный и чуткий гражданин смотрит ему в спину, но не вытерпел и секунд через пять растворился в воздухе, наверняка вызвав в Радлугине напряжение мыслей. И пусть. И пусть себе Радлугин беспокоится в связи с объявившимся в подъезде бомжем или, может, неопознанным объектом, пусть даже докладывает о нем, куда пожелает или куда привык докладывать. Беспокоиться об этом не следовало, рассудил Шеврикука. Наблюдения или открытия Радлугина ничего не меняли.
Пэрст-Капсула лежал на раскладушке под плащом прежнего обитателя получердачья, дремал.
— Здоровье по-прежнему подорвано? — спросил Шеврикука.
— Это вы? — Пэрст-Капсула поднял голову и опустил ноги с лежанки. — У меня не здоровье. У меня состояние. Энергетическое. И судьба. Их движение теперь — нормальное.
— Ты был замечен во дворе, признан нездешним и вызвал подозрения.
— Дважды выходил из дома, — сказал Пэрст-Капсула. — Озадачил одного человека. Заметил. Более не выходил.
— Что ты делал во время Затмения? — спросил Шеврикука и протянул Отродью опросный лист.
— Я не участвовал в Солнечном Затмении, — печально произнес Пэрст-Капсула.
— Это огорчительно.
— Я участвовал в лунном затмении, — сказал Пэрст-Капсула.
— На самом деле, что ли? — удивился Шеврикука.
— На самом деле.
— За лунные затмения значки пока не дают…
— За них и спасибо не скажут, — серьезно заявил Пэрст-Капсула.
— Ну ладно, — сказал Шеврикука. — Что ты собираешься делать дальше?
— Я хочу быть при вас.
— Это кем же? Управляющим, связным, денщиком?
— Меня легко обидеть, — сказал Пэрст-Капсула, — видно, я стою этого. Но меня никто не посылал к вам. А таиться от забывших обо мне на Башне я могу теперь и сам. Я вычеркнут.
«И Петр Арсеньевич вычеркнут», — подумал Шеврикука.
— А может, ты желаешь находиться вблизи двух своих вещиц? Не проще было бы заполучить их обратно? Отпала бы нужда укрывать и охранять их.
— Укрывать и охранять их обременительно?
— Терпимо, — сказал Шеврикука.
— Пусть теперь они будут там, где они есть. Я хочу быть не вблизи них, а при вас.
— Зачем?
— Не знаю. Но так нужно. Мне. И я могу пригодиться вам. Обузой вам я не буду. И не создам для вас неловкие и опасные положения.
— Ночуй пока здесь, — сказал Шеврикука.
— Спасибо! — растроганно заявил Пэрст-Капсула. Потом сказал: — Я видел кандидата наук Мельникова. Он из вашего подъезда?
— Есть такой, — сказал Шеврикука. — Ну и что?
— Отчасти я произведение его лаборатории. Отчасти…
Пэрст-Капсула вновь заверил Шеврикуку, что не станет обузой, не будет ему докучать, а являться на глаза Шеврикуке обещал лишь по его велению и вызову. И что он не заскучает. И что у него уже есть остропривлекающее занятие.
